Я стояла на террасе, кутаясь в кашемировый кардиган. Плечо всё еще поднывало к дождю, напоминая о порте, о пуле и о том, как близко мы подошли к краю.
— Ты снова мерзнешь, — голос Артёма прозвучал низко и совсем рядом.
Он набросил мне на плечи свой пиджак. Тяжелая, теплая ткань пахла им — сандалом, кожей и той уверенностью, которую не купишь ни за какие деньги. Он обнял меня сзади, прижимаясь подбородком к макушке. Мы молча смотрели на залив, где утреннее солнце дробилось на миллионы золотых искр.
— Я всё время думаю о том, что Волков сказал в СИЗО, — тихо произнесла я, не оборачиваясь. — О том, что я была там. Что я просто спала, пока они… пока они разрушали мою жизнь. Знаешь, Артём, физическая боль проходит. Но осознание того, что тебя использовали как декорацию в собственном кошмаре… это остается под кожей.
Артём развернул меня к себе. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь было открытой книгой боли и раскаяния. Он аккуратно убрал прядь волос с моего лица.
— Маргарита хотела, чтобы ты чувствовала себя грязной. Чтобы ты сама поверила в то, что недостойна этого дома. Но грязь была только на ней. Я очистил «Монолит» от её людей, Лия. С завтрашнего дня в совете директоров новые лица. Люди, которые преданы делу, а не интригам. И я хочу, чтобы ты официально заняла пост ведущего архитектора холдинга. Не как «жена владельца», а как автор «Вершины».
— Это будет непросто, — я грустно улыбнулась. — Для них я всё равно останусь той, кто занял место Маргариты.
— Маргарита не строила, она только поглощала. Ты — созидатель. Это то, чего они никогда не смогут у тебя отнять.
Мы стояли так несколько минут, пока тишину не прервал шум подъезжающего автомобиля. Черный седан представительского класса замер у ворот. Из него вышел пожилой мужчина с массивным портфелем.
— Адвокат моего отца, — нахмурился Артём. — Старик Громов. Он не появляется без повода. Маргарита уже в тюрьме, её юридические хвосты обрублены. Что ему нужно?
Мы сидели в малой гостиной. Громов выглядел так, будто нес на плечах всю тяжесть юридической системы страны. Он долго доставал очки, медленно расправлял документы. Каждое его движение казалось нарочито замедленным, нагнетающим напряжение.
— Артём Александрович, Лия Александровна, — начал он скрипучим голосом. — Мои соболезнования в связи с последними событиями. То, что произошло с Маргаритой Николаевной… это шок для всех нас. Но мой долг — следовать букве закона и последней воле вашего отца, Александра Северского.
— К чему эта прелюдия, Громов? — Артём нетерпеливо постукивал пальцами по подлокотнику кресла. — Завещание было оглашено пять лет назад. Доли распределены. «Монолит» под моим полным контролем.