Экстракт лилии. Концентрированный яд для человека с такой аллергией, как у Артёма.
Маргарита не собиралась ждать судов или апелляций. Она знала, что Артём вот-вот узнает правду, и ударила туда, где у него не было никакой защиты — по пятилетнему ребенку, который унаследовал его генетическую уязвимость.
— Скорую! — закричала я, пытаясь нащупать пульс на крошечном запястье дочери. — Артём, звони врачам, это лилии! Она съела конфеты с лилиями!
Артём стоял над кроватью, и я видела, как его лицо искажается от осознания того, что его мачеха, женщина, которую он называл семьей, только что попыталась убить его дочь. Его мир окончательно рухнул, оставив на пепелище только одну истину: он чуть не потерял всё из-за собственной слепоты.
Сирена скорой помощи разрезала ночную тишину города, как раскаленный скальпель — воспаленную ткань. Звук был настолько пронзительным, что, казалось, он резонирует в самых костях. Мир за окном реанимобиля превратился в смазанное, сюрреалистичное пятно неоновых огней, мокрых дорог и серых теней. Я сидела на узкой, жесткой скамье, вцепившись в холодный металлический поручень так сильно, что костяшки пальцев побелели и онемели.
Напротив меня, втиснутый в ограниченное, пропахшее медикаментами пространство машины, сидел Артём. Его лицо, периодически освещаемое резкими синими всполохами маячков, казалось высеченным из мертвой, серой кости. Он не двигался, почти не дышал, застыв в позе хищника, у которого на глазах забирают самое дорогое. Его взгляд был прикован к маленькой фигурке на каталке.
Врачи суетились вокруг Алисы. Кислородная маска, казавшаяся огромной, почти полностью закрывала её крошечное лицо. — Давление падает! Восемьдесят на сорок! — выкрикнул молодой фельдшер, лихорадочно набирая препарат в шприц. — Вводите адреналин! Еще кубик! Быстрее!
Я зажмурилась, чувствуя, как внутри всё обрывается. Каждый хрип дочери, каждый прерывистый звук её борьбы за воздух отзывался во мне физической болью, будто это мои легкие отказывались принимать кислород. Артём подался вперед, его огромная ладонь замерла в сантиметре от трубки капельницы. Его пальцы заметно дрожали — впервые на моей памяти этот человек, управляющий многомиллиардной империей, полностью потерял контроль над ситуацией.
— Если она не выживет… — его голос был похож на хруст ломающегося льда в мертвой тишине. — Если с ней что-то случится из-за моей слепоты, Лия…
Он не закончил фразу, но я видела в его глазах то, что пугало больше самой смерти. Там не было привычной ярости. Там была выжженная пустота человека, который в одну секунду осознал: он сам привел палача в свою спальню, он сам дал Маргарите власть над своей жизнью и жизнью своего ребенка.