Когда я вернулась в особняк, в кабинете Артёма горел свет. Я вошла без стука, не заботясь о приличиях. Он стоял у окна с бокалом виски в руке, глядя на темные верхушки деревьев.
— Ты была в СИЗО, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был лишен эмоций, как у робота. — Моя охрана докладывает мне о каждом твоем шаге, Лия. Ты решила навестить своего подельника? Обсудить условия молчания?
— Я нашла правду, Артём. Настоящую правду, которую ты не захотел искать пять лет назад, потому что тебе было проще поверить в моё предательство, чем в человеческую подлость.
Я подошла к нему вплотную и с силой вложила в его свободную руку диктофон, на который записала признание Волкова.
— Послушай это. А потом реши, кто из нас двоих настоящий монстр. Я, которая пять лет жила с клеймом изменницы, не зная, что меня опоили в собственной постели, или ты… ты, который поверил паре снимков больше, чем женщине, которая носила твоего ребенка.
Я развернулась, чтобы уйти, чувствуя, как силы покидают меня. Но его внезапно охрипший голос заставил меня замереть у самого порога.
— Если это правда, Лия… если Волков не врет, и ты действительно была без сознания…
— То что? — я обернулась, и слезы, которые я сдерживала весь этот адский день, наконец брызнули из глаз. — Это что-то изменит в твоем взгляде? Ты перестанешь смотреть на меня так, будто я — кусок мусора под твоими ногами? Или ты просто найдешь новый повод, новую «логическую нестыковку», чтобы не позволить себе снова меня любить?
В его глазах, вечно скрытых за маской льда, промелькнуло нечто пугающее — осознание чудовищной ошибки, масштаб которой он еще не мог до конца осознать. Его рука медленно потянулась к диктофону, но в этот момент тишину огромного дома разорвал истошный, захлебывающийся крик няни со второго этажа.
— Артём Александрович! Лия Александровна! Скорее! Алисе плохо! Она не дышит!
Мы сорвались с места одновременно. В ту секунду всё — фотографии, измены, «Монолит», обиды — перестало существовать. Был только этот крик.
Когда мы влетели в детскую, Алиса металась в своей кроватке. Её лицо было пугающе, мертвенно бледным, губы начали синеть, а дыхание — прерывистое, свистящее — вырывалось из груди с жутким хрипом. На прикроватной тумбочке, среди её игрушек, стояла открытая маленькая коробочка с дорогими конфетами в форме сердечек. Рядом лежала записка, написанная каллиграфическим почерком: «От тайного поклонника для маленькой принцессы».
Я схватила коробочку. Запах был едва уловимым, сладковатым, но я узнала его мгновенно. Этот запах преследовал меня на тех снимках.