— Кто это организовал? Кто нашел девушку? Если ты скажешь правду о том, как были сделаны эти снимки, я обещаю поговорить с Артёмом. Я попрошу его смягчить обвинение. Ты выйдешь через пять лет по УДО, а не сгниешь здесь за похищение ребенка.
Волков посмотрел на фото, потом на меня. Вдруг он хрипло, надрывно рассмеялся, закашлявшись.
— Лилии… Надо же, какая ироничная мелочь. Маргарита всегда была слишком самоуверенна. Она видит грандиозную картину, но совершенно не обращает внимания на такие «глупости», как аллергия своего пасынка.
Он подался вперед, насколько позволяли наручники, звякнувшие о металлический стол. Его взгляд стал острым.
— Ты думаешь, на фото была другая женщина? Нет, Лия. На этих снимках — ты.
У меня всё похолодело внутри. Горло сдавило спазмом. — Это ложь. Я была в ту ночь дома, в своей постели. Одна.
— Ты была дома, — кивнул Волков, и в его голосе проскользнуло нечто похожее на извращенное восхищение планом мачехи. — Но ты не помнишь ту ночь, верно? Ты выпила чай, который тебе принесла твоя любимая горничная… как её звали? Анна? Маргарита Николаевна платила ей двойной оклад за «дополнительные услуги». Ты уснула так крепко, что в твою комнату можно было завести целый оркестр, и ты бы не пошевелилась. Игорь Рябов просто пришел, разделся и лег рядом. А профессиональный фотограф сделал свою работу. Тебя не насиловали в обычном смысле слова, Лия. Тебя использовали как неодушевленный предмет для создания нужной картинки. Ты была там. Но ты была лишь фоном для собственного уничтожения.
Мир вокруг меня пошатнулся. Стены комнаты свиданий словно начали смыкаться. Значит, фотографии — настоящие. Это не монтаж в цифровом смысле. Но это чудовищная инсценировка, насилие, совершенное в моем собственном доме женщиной, которую я когда-то уважала.
— А теперь иди, «госпожа Северская», — осклабился Волков. — Попробуй доказать это своему мужу. Артём ненавидит предательство, но еще больше он ненавидит слабость. Для него ты теперь либо шлюха, которая изменила, либо жалкая жертва, которая позволила себя так подставить. Ни один из этих вариантов не вернет тебе его любовь. Он не переносит грязи. А ты теперь для него — само воплощение этой грязи.
Я вышла из здания тюрьмы, когда уже совсем стемнело. Холодный, пронизывающий ветер с залива хлестал по лицу, но я не чувствовала его. В голове пульсировала только одна мысль, одна зацепка: Анна. Та самая горничная, которая внезапно уволилась через три дня после моего изгнания пять лет назад. Она — единственный живой свидетель того, что меня опоили.