— Что ты с ней сделал?! ТВАРЬ, ТЫ БУДЕШЬ ПРОСИТЬ ПОЩАДЫ, НО ВСЕ РАВНО СДОХНЕШЬ. Я ТЕБЕ
ОБЕЩАЮ, Я ТЕБЕ, СУКА, ЭТО ОБЕЩАЮ.
— Парень, ее нельзя трогать. Ждем скорую, выезжаем, ты сейчас только хуже сделаешь, — но
знакомые теплые ладони уже касаются моего лица. Я вижу сначала распухшие губы, затем синяки
под глазами.
— Лешенька, — шепчу, а затем меня целуют, и это лучшее, что со мной случилось сейчас.
Правда.
— Я его убью, пустите меня, — Леша срывается с места в сторону Верховцева, но его
перехватывают.
— Парень, мы тебя понимаем. Но держи себя в руках. Из-за падали сесть хочешь, что ли? Он и
так оказал сопротивление и теперь с простреленными икрами, а это больно, парень, очень
больно.
— Какого хера вы его не застрелили в упор в лоб?! Дай мне, я сам! — крик раненого зверя
разносится по дому, а я лишь слежу за тем, как фигуры двигаются в унисон, удерживая главного
мужчину в моей жизни за обе руки.
— Парень, полегче. Все. Уводите.
А дальше я не слышу и не вижу больше ничего. Кто-то прикладывает мне к лицу маску, и я тону
в сладких снах, где больше нет никакой боли. Есть только наслаждение отдыхом и крепким сном.
Мое следующее пробуждение случается, как мне кажется, сквозь считанные мгновения, но на
самом деле…все не так, как кажется.
Боль снова возвращается, стоит мне только открыть глаза и осознать всю реальность
происходящего. Я в клинике, а прямо напротив меня в глубоком кресле обосновался Давыдов. И
спит, опустив голову на грудь.
Датчики начинают пиликать, издавать сразу много разных звуков, и Давыдов открывает глаза,
всматриваясь в меня мутным взглядом.
А я перестаю дышать, ведь его лицо — это сплошная синева и кровоподтеки.
— Маленькая моя, — срывается ко мне моментально, а я поверить не могу, что это не сон. И не
больной бред.
— Леша, привет, — произношу, как мне казалось, громко, а на самом деле вышел пшик.
Давыдов целует меня в лоб, проводит пальцами по щеке, но это тоже больно, и он опускает
руки, только близко садится и кладет голову на мою подушку, максимально близко к моей
голове. И так мы и лежим, смотрим друг на друга и больше ничего не делаем.
Просто смотрим и дышим, а я и вовсе незаметно для себя самой начинаю плакать. Нет никаких
утробных рыданий.
Я не понимаю, был ли он тогда у нас дома, или это был больной бред? Был ли спецназ, или я
от боли начала галлюцинировать? Ничего не понимаю и не могу собрать до кучи. В голове как
будто бы пустота и воспоминания на самом деле максимально обрывистые.
— Прости меня. Я так виноват перед тобой. Я так…виноват. Невыносимо. Я обещал, что ты
будешь в порядке, а сам не дал тебе этого, не обеспечил безопасность. Не мужик, а черти
что…— он склоняется над моим лицом и почти невесомо касается открытых участков кожи губами.
Множественные разряды тока пронзают меня в местах прикосновений. Агонией проносится желание
почувствовать его губы на своих, но потянуться к нему не могу — я перебинтована и
зафиксирована.
— Я не виню тебя ни в чем. В конце концов, я сама пошла на это, и если бы не хотела этого,
так бы и осталась в руках маньяка, а так…и к тому же, я ничего не помню о том дне, кроме как
то, что была…с ним в следственном, а потом дома случился скандал, — дрожащими губами шепчу,
но сформулировать все до конца не могу. — Но мне почему-то кажется, что там был спецназ и
ты, поправь меня. А еще я бы хотела знать, что со мной. И заверить тебя, что я ни о чем не
жалею. В конце концов, ты тут, а значит, у него ничего не вышло. Да? — улыбаюсь нервно и
напряженно сжимаю челюсть, о чем позже жалею, потому что это тоже оказывается болезненным
занятием.
Леша хмурится, осторожно касается моей руки и вздыхает: