— Не надо выходить, — указываю Давыдову совсем другим тоном, таким, что аж у самой кровь в
жилах стынет. Интонации учтиво показывает, как именно я отношусь к данной ситуации.
— Вам надо поговорить, я буду прямо за дверью, — бескомпромиссно заявляет Давыдов, и я
бросаю в него недовольный взгляд.
Я бы хотела просто в тишине побыть, а не снова выяснять отношения с матерью.
Как только Давыдов выходит, она садится на его место, и теперь я по-настоящему не понимаю,
как себя с ней вести и о чем говорить.
Только обида душит горло.
— Я понимаю, что ты не хочешь со мной говорить. И понимаю, что ты никогда меня не простишь,
но все же. Я прошу у тебя прощения. Какой бы я плохой ни была, я твоя мама, и я тебя люблю,
как бы тебе не казалось иначе, — произносит ломающимся голосом. — И я очень переживала, я
волновалась о тебе, места себе не находила. Понятия не имела, что с тобой и где ты. Папа
поднял все свои связи вместе с Кириллом, — на последнем она спотыкается.
С Кириллом.
Она называется его по имени? Я печально улыбаюсь, ощущая одновременно саднящую боль
на губах и в груди, это сложно вынести.
— Мама, он меня убивал. Планомерно и изощренно, а ты называешь его Кириллом? Это ублюдок,
садист и убийца, и если ты еще не поняла, то я тебе скажу: если бы не вмешались другие,
сегодня ты бы сидела у меня на могиле. Понимаешь? Мне все казалось, что я должна вас
защитить, но спустя столько лет защищать меня должны были вы, вы, мои родители, а не я, ваша
дочь, ценой собственной жизни! — срываюсь и чувствую, как по щекам снова текут слезы.
Почему я должна такие простые вещи пояснять взрослому человеку?!
Нервный смех душит, а одновременно с тем я плачу. Плачет и мама, стирает слезы, тянется ко
мне, но я отворачиваюсь. Мне не надо от нее нежности, она больно била меня много лет подряд.
— Мы с папой думали, как сделать так, чтобы тебя вытянуть. Мы работали над этим, мы
старались сделать кое-что, чтобы минимизировать риски…для всех.
— Знаешь, мам. Я сама виновата. Не надо было делать то, что я сделала, все мы взрослые
люди, но я не знала, что все будет так. Если хочешь — я была к этому не готова. И быть
может, знай я наперед, как все это будет, может и не согласилась бы. Лучше сидеть в тюрьме и
быть бедным, чем проживать все то, что проживала я. Это бесчеловечно, это неправильно, никто
не должен это выносить!
Руки сжимаются в кулаки, и я только сейчас понимаю, что это действие дается мне крайне
сложно, и приносит невыносимую боль.
— Я понимаю, доченька, я так виновата перед тобой, так виновата. И папа, он корит себя,
винит во всем, и когда мы все узнали…мы…чуть с ума не сошли. Ему плохо стало, он сейчас в
больнице этажом ниже. Не думай, что если бы мы знали всю правду, то мы бы ничего не сделали.
Мы бы горы свернули.
Папа в больнице. Сердце екает, и я прикрываю глаза от устоявшейся уже усталости. Ее так
много, и она с такой силой давит на плечи, что я даже лежать с ней затрудняюсь. Господи, как
хочется простой жизни и просто дышать.
— Горы сворачивать надо было раньше, мама. А сейчас ради меня горы свернул другой человек,
и для меня он сделал намного больше, чем вы. Он меня спас. Как бы это ужасно ни звучало,
мам. А когда у меня будет ребенок, я ради него сделаю все и даже больше, буду землю носом
рыть, но уберегу от всего, чего бы мне этого ни стоило. Деньги и статус никогда не будут
иметь для меня большого значения, — последнее шепчу еле слышно.
Мы обе понимаем, что мою маму в определенный момент волновало именно это, пусть и будет
говорить совершенно другое.
— Ты станешь прекрасной матерью, — печально улыбается она, снова пытается ко мне
прикоснуться, но я отстраняю руку.
Конечно, стану.