И самое забавное во всем этом, что я впервые в жизни очень хочу ею быть, и родить от
человека, который младше меня.
А когда-то я кричала, что и встречаться с малолеткой не стану. Малолеткой я считала ребят
на год-два младше меня.
Мама остается, но мы молчим. Она помогает мне покушать, попить, следит за тем, как
медсестры меняют капельницы и дожидается врача, который выставляет мне целый перечень
диагнозов.
Затем я узнаю, что мне предстоит лечение в больнице длиною в две недели минимум. И все это
время не станет для меня отдыхом.
Когда мама уходит к отцу, ее сменяет Леша, и он первым делом подходит ко мне и целует в
губы. Осторожно, бережно и очень нежно.
Меня затапливает запредельными ощущениями, от которых внутри тепло-тепло как от солнышка.
— Расскажи мне все, — тяну руку к нему и бережно глажу израненное лицо.
— Что ж, тебя спасал спецназ “Альфа”, ублюдка задержали, прострелив ему икры. Теперь он
инвалид. В больнице при СИЗО с охраной как у президента. Не сбежит, мразь.
В СИЗО? Значит, на него что-то все же есть, значит, он сядет. И я буду свободна от него…
— По каким обвинениям?
— Уголовные и экономические. По моим расчетам, он не выйдет оттуда никогда.
Мурашки по коже табуном. Не выйдет никогда…
— К тебе зайдет следователь. Ты можешь рассказать ему все, это не тот, которого подкупил
ублюдок. Тут только правда и ничего, кроме нее, малышка, — упирается носом в мою щеку и
тяжело дышит.
— Ты расскажешь мне о том, кто поучаствовал в том, что Верховцева взяли?
— Расскажу, но сначала тебе надо выздороветь. А потом мы все тебе всё расскажем.
Все?
Всё?
— А пока у меня есть к тебе очень важный вопрос, — он улыбается загадочно и нагло, как
умеет исключительно Давыдов.
— Какой?
— Ты станешь моей женой?
Губы расползаются в самой счастливой улыбке из всех. Внутренности скручиваются узлом, а
томление становится невыносимым. Я бы взлетела, если бы смогла.
— Думала, что ты и спрашивать не будешь. Молча заберешь паспорт и штамп поставишь.
— Я бы так и сделал, но ты пока что по документам чужая, а это мы очень скоро исправим.
Потому и прикидываюсь вежливым, — улыбается шире, но в глазах теплится волнение. Я не
ответила.
И вот я киваю, одновременно шепча:
— Да, конечно, да…
Он чуть сильнее прикладывается к моим губам и углубляет поцелуй, и меня больше нет. Есть
только искреннее наслаждение, которое у меня теперь вместо крови, а боль уходит под
действием окситоцина.