Удар по щеке пришелся настолько внезапно, что Нина даже не успела ничего понять. В ту же долю секунды левую скулу обожгло взрывом боли, на губах проступил металлический привкус крови, и искры запрыгали перед глазами. Она упала на колени, и вместо привычного холодного кафеля заводского цеха ее ладони вслепую нащупали скользкий, изъеденный сыростью грубый камень.
— Вставай, мерзавка! — голос резал уши, как ржавый нож по стеклу.
Вторая оплеуха прилетела, пока она пыталась сфокусировать взгляд. Губа лопнула. Кровь потекла по подбородку, капая на грязный передник, пахнущий кислой капустой. Она провела рукой по лицу.
Это не мое тело.
Мысли разбегались, как ртуть. Последнее, что Нина помнила отчетливо — муфельная печь и трансформаторы, гудящие за стеной. В руках — кофейная пара номер сорок девять. Тончайшая роспись на белом, как первый снег, фарфоре.
— Нина Петровна, муфель показывает перепад! — голос Кати, лаборантки, пробивался сквозь шум вентиляции.
Она отложила кисть и подошла к старой, немецкой печи. В этот момент стрелка контроллера дернулась. Лампы мигнули раз, другой, третий — и погасли.
А потом раздался страшный грохот, и пол исчез под ногами.
Нина полетела вниз — сквозь жар, звон, запах озона и горелой проводки, от которого слезились глаза.
«Ниночка, — услышала она голос отца из далекого детства, когда она впервые разбила чашку. — То, что разбилось — отпусти без сожаления, это не твое. А то, что устояло и получилось, — береги. Это и есть твоя жизнь».
— Я что, ударилась головой? Где скорая? — мысли были дерганые, нелепые, как у тонущего человека, который хватается за соломинку.
А потом — пустота.
Ни звука. Ни света. Ни времени.
Только ощущение: ее выворачивают наизнанку и собирают заново…
Третья пощечина.
Нина не поняла, сколько прошло — секунда, минута, вечность.
— Я с тобой говорю, мерзавка!
Она открыла глаза.
Над ней нависала старуха в кисейном чепце. Богатое черное платье, тяжелая челюсть и маленькие злые глаза, в которых не было ничего, кроме сытой жестокости. Перстень на толстом пальце — именно им ей рассекли губу — блестел сальным маслом в свете свечей.
Чепец. Свечи. Каменный пол. Где я, черт возьми?
— Встань, я сказала!
Старуха занесла руку для четвертого удара.
— Не смейте, — выдохнула Нина.
И старуха замерла от неожиданности. Похоже, та, чьим телом Нина сейчас владела, никогда не перечила.
Тишина повисла в комнате. Только потрескивали свечи в кованых бра, да где-то за стеной хрюкала свинья.
А потом в голову Нины ударило образами, вспышками и обрывками чувств. Чужая жизнь ворвалась в ее сознание, как ледяная вода в тонущий корабль.