— Ну что ты, — сказал секретарь, который теперь уже официально ухаживал за ней и привез в подарок книгу стихов. — Все же хорошо.
— Я от счастья, — всхлипнула Лизхен. — От счастья плачу.
Нина стояла у печи.
Было раннее утро, красная луна уже почти погасла, а солнце еще не взошло. В мастерской пахло глиной, дымом и чем-то еще – терпким и живым.
Она открыла дверцу.
Внутри, на полках, лежали чашки. Белые, тонкие, звонкие. На каждой — «Морозная вязь», сине-бирюзовая, как морская волна.
Нина взяла одну, постучала ногтем — дзинь.
— Получилось, — прошептала она. — Как всегда.
Сзади раздались шаги.
— Ты не спишь? — голос герцога был сонным, но теплым.
— Не могу, — сказала Нина, не оборачиваясь. – Проверила кормилицу и детей кормила, а потом пошла посмотреть обжиг.
Герцог подошел, обнял ее за талию, положил подбородок на плечо.
— Ты пахнешь глиной, — сказал он.
А ты — детьми и молоком.
— Мы идеальная пара, — усмехнулся он.
Нина повернулась к нему, все еще держа чашку в руке.
— Вольфганг.
— Мм?
Спасибо, что не отступил в тот раз. Когда я сказала «нет».
Она поставила чашку, взяла его лицо в ладони и поцеловала.
За окном вставало солнце.
Нина посмотрела по сторонам — на чашки, на печь, на свои руки в глине., и вдруг, как наяву, услышала голос отца из далекого-далекого прошлого:
«То, что разбилось — отпусти без сожаления, это не твое. А то, что устояло и получилось, — береги».
Нина посмотрела на свои руки. Те самые, что месили глину, обжигали, расписывали. Ей показалось, или от пальцев исходило едва заметное свечение — то же самое, что она видела в замке герцога, когда амулет спас её от яда…
Она моргнула. Свечение исчезло.
«Не сейчас», — сказал ей внутренний голос, похожий на голос отца. — «Всему своё время. Ты ещё не готова».
Нина усмехнулась, задула свечу и вышла из мастерской.
Она устояла.
И у нее получилось.
Все получилось.