Холмы поднимались к северо-востоку от села полосками кустарника и пологим склоном, на котором деревья росли пореже. Вздумай я обустроить наблюдательный пункт — выбрал бы как раз такое место: на безопасном отдалении и достаточно высоко, чтобы видеть усадьбу.
Галка отыскалась метрах в пятистах от окраины. Лежала в снегу на самом гребне холма, расстелив под собой плащ. Снег присыпал спину и плечи — она явно была здесь давно. Бинокль в руках почти не двигался, и даже пар от дыхания не выдавал позицию, хоть мороз обрушился на Пограничье еще с ночи.
Пока я смотрел, Галка зачерпнула горсть снега и закинула в рот — не поморщившись, привычным движением, будто делала это уже сотый раз. Расстояние до села было великовато даже для древней фузеи с зачарованными пулями, а вот как следует рассмотреть все через окуляры и сосчитать людей и технику — в самый раз.
Я завис над Галкой сверху — и она вдруг замерла. Опустила бинокль, чуть повернула голову, будто прислушиваясь к чему-то — и, перевалившись на спину, посмотрела прямо на меня.
А потом улыбнулась и показала язык.
Я усмехнулся — и позволил чарам алтаря утянуть меня обратно, в подземелье Гром-камня. И несколько мгновений стоял, заново привыкая к собственным рукам и ногам. После полета над Тайгой тело показалось неповоротливым и чужим — как и всегда.
— Ну как, получилось?, — негромко поинтересовался дядя. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Тут даже по прямой километров семьдесят будет… Скоро отца обгонишь.
— Пока не обогнал, — вздохнул я, вытирая рукавом выступивший на лбу пот. — Тяжеловато.
— Что разглядел?
— Готовятся. — Я пожал плечами. — Две-три сотни бойцов, орудия, техника. И сам Годунов тоже там.
— Понятно.
Дядя поморщился. Он наверняка и так неплохо представлял, что я могу увидеть — но, видимо, еще надеялся, что мы хотя бы месяц проживем без приключений.
Зря.
Два волота стояли рядом — как старший и младший брат, которые к тому же еще и выросли в разных семьях.
Святогор, даже неподвижный, выглядел так, словно в любой момент готов шагнуть вперед. Доспехи из кресбулата тускло мерцали в свете керосиновых ламп, шлем будто втянулся в могучие плечи, а защитные руны на кирасе отзывались на мое присутствие едва ощутимой вибрацией. Машина родом из глубины веков — ровно две сажени безупречной работы древних мастеров.
Армейский волот рядом с ним смотрелся могучим, но бестолковым бедным родственником. Четыре метра стали, облупившейся зелени и стертых имперских орлов. Ржавчина и вмятина на левом плече никуда не делась, но кое-что изменилось: Катя уже успела снять часть доспехов и добраться до металлических внутренностей, а пластины кирасы, поножи и шлем переместились на верстак.