– Я… – Глеб открывает и закрывает рот, опуская голову, а кончики его ушей становятся бордового цвета.
А я начинаю понимать, что в данный момент, именно в эти минуты, у меня складывается понимание того, что мне нужно делать. И сколько же всего я натрепал своим поганым ртом Любе.
– Вот и я о том же, Глеб, – хмыкаю я горько от осознания собственной тупости. – Ты эгоистичный засранец, Глеб, – добавляю, устремляя взгляд в окно. – Такой же, как и я.
***
Если бы мне кто-то сказал, что я к своим сорока годам буду страдать оттого, что не могу совладать со своими желаниями и ответственностью перед родными, я бы покрутила пальцем у виска.
Три дня холодной войны по всем фронтам. С Глебом, который пытается поговорить со мной, а я, как трусливый заяц, придумываю кучу отговорок, чтобы этот разговор оттянуть. Могу только догадываться, о чём он будет, и меня это пугает. С Ветровым, который будто сорвался с цепи. Приезжает, забирает с работы, кормит, занимаемся с ним сексом, ну или в другом порядке, когда как повезёт. А после он снова и снова произносит эти слова: «Останься».
И это слава Богу, что ещё мать с отцом не звонили. Хотя мне бы самой позвонить, как примерной дочери, которой я была до недавнего времени. Но нет. Не хочу. Даже не не хочу, а не могу. И от этого только хуже.
Меня с детства учили быть приличной, проявлять уважение к старшим, не показывать себя в дурном свете, потому что потерять уважение среди людей не составит труда, а вот завоевать его обратно, не каждому удаётся.
Но что делать, если уважение к родителям я потеряла, когда увидела на пороге их дом этого «жениха». Как вспомню, так и вздрогну. Как вернуть назад чувство защищённости, которое наглым образом отобрали самые родные люди?
А ещё эти философские мысли, которые не приносят мне успокоения, а только сильнее вгоняют в какое-то состояние опустошения.
Сижу в своей каморке и боюсь нос свой высунуть отсюда, так как скоро должен прийти Глеб. А мне совершенно точно не хочется с ним разговаривать. И вроде прошло только три дня, но по ощущениям – несколько месяцев меня терзают. Либо я старею, либо этот несносный Ветер во мне что-то меняет.
Стук в дверь раздаётся так громко, что я подпрыгиваю в кресле. И я бы вскрикнула, если бы не страх, что там может стоять сын, который снова захочет поговорить. Господи, Люба, до чего ты себя довела? Ты боишься поговорить с собственным ребёнком! Когда такое было?
– Любаш, открывай. – За дверью звучит голос Аллочки. – Я знаю, что ты там. Тебя сдала Ольга Ивановна.
Быстро поднимаюсь из кресла и, открыв дверь, натыкаюсь на две пары изучающих глаз.