– Ветр… – но я уже не слушаю.
Отключаюсь и перевожу дыхание. Что же это происходит такое? Жил себе спокойно, а тут подарочек судьбы. Люба, Люба, как же я тебя не замечал все эти года? Жили себе и не знали друг о друге.
– Семён Дмитриевич, тут к вам… – говорит секретарша, запуская ко мне Глеба.
– Спасибо, Алёна Павловна. Это действительно ко мне. – Секретарша кивает и уходит, закрывая за собой дверь, а я рассматриваю Глеба, который явно намерен меня либо убить, либо высказать что-то.
Что же за день такой?
– Вы, Семён Дмитриевич, не подходите моей маме, – произносит Глеб так грозно, что меня даже гордость берёт за него.
– Ну тогда я могу сказать тебе то же самое сказать, сынок. – Я специально выделяю последнее слово, замечая, как он дёргается от него. – Ты совершенно точно не подходишь Любаше.
– А вот это не вам решать, – огрызается Глеб, нервно тыкая в мою сторону пальцем.
– Как знать, – отвечаю я и поднимаюсь из кресла. – Ты же решил, что я не подхожу твоей матери, так почему бы и мне не решить, что ты совершенно точно не подходишь моей дочери? Проигнорировать все доводы твоей мамы и принять единоличное решение. Я ведь лучше знаю, что подходит моей девочке. Как тебе вариант? – спрашиваю и подхожу к тумбочке, что стоит в углу, чтобы налить себе воды.
Нужно горло промочить, что-то слишком много разговоров сегодня.
– Наши с Любой отношения не имеют никакого отношения к маме и вам, – повышает голос Глеб. – А моя мама не такая, как эти ваши девки все. Ей нужен порядочный мужчина, который будет её любить. А вы сделаете её только несчастной.
– По себе судишь? – спрашиваю у Глеба, рассматривая его.
– Я не такой, как вы, – рыкает парень.
– Я тоже такой был, – хмыкаю и именно в этот момент начинаю понимать, что Глеб пришёл сюда не из-за матери, а из-за себя.
– Я вам повторяю…
– Перебивать некрасиво, но ты меня не слышишь. – Я ударяю о стол ладонью, и Глеб замолкает. Вижу, как напрягается, но это только радует, значит, реакция есть. – А теперь сядь и послушай, парень. – Я киваю на стул с другой стороны стола. – В моей жизни есть две женщины, посягательство на которых для меня слишком тяжело переживать. Но пока у меня не родилась Люба, я всеми силами защищал маму. Свою маму. И ты знаешь, сейчас я понимаю, что если бы не я, то она вышла замуж ещё раз и не жила сейчас в одиночестве за городом с котом и собакой. – От своих же слов хочется настучать самому себе. – Но теперь, каждый раз приезжая к ней, я вижу в её глазах грусть. Нет, она радуется моему приезду, готовит вкусности, накрывает на стол, но она до того привыкла быть одна, что грусть стала её постоянным спутником. Она подолгу может сидеть с фотографией отца и рассказывать ему тихо о том, как прошёл её день, а после обязательно добавит, что я весь в него. – Пока я это всё говорю, вижу, как Глеб меняется на глазах. – Я могу тебе сейчас сказать, что ты совершенно точно не подходишь моей дочери, что я видеть тебя рядом с ней не желаю и оторву тебе твою третью ногу, если ты хоть пальцем к ней прикоснёшься. Но я этого не скажу, знаешь почему? – спрашиваю, но ответа не жду. – Потому что моя девочка дождалась моего возвращения сегодня домой и сказала, что если я буду вести себя хорошо, то она мне поможет завоевать твою мать. – Я подаюсь вперёд, чтобы наши лица были ближе и чтобы не упустить ни единой эмоции Глеба, а их сейчас очень много. – А ведь я обещал своей девочке, что ни одна другая женщина не переступит порог нашего дома после смерти её мамы, моей жены.