– Па-а, – выдавливаю из себя сквозь слёзы возмущённо. – Ты опять? – Но в ответ слышу только тихий смешок.
Стою рядом с отцом, и мне снова становиться легче. Как и было раньше, до того, как папа решил устроить мне стрессовую терапию со сватовством. Сейчас рядом со мной мой папа. Тот, у которого я просиживала на руках вечера напролёт, читая ему свои школьные книжки, а после пересказывала под пристальным взглядом. Понимающий и любящий. Немного строгий, но тот, кто всегда выслушает.
– Так тяжело, что даже Сашке не можешь всего рассказать? – звучит вопрос, когда от моих рыданий остаются только всхлипы.
Отрываю голову от груди и заглядываю папе в глаза, а в них так тепло и уютно, что даже его объятия не могут сравниться со взглядом.
– Не могу, – сжимаю губы, пытаясь снова не расплакаться. – Мне так стыдно, пап. Я никогда не думала, что смогу ещё что-то подобное испытать. Даже предположить не могла, что в моём возрасте можно заново влюбиться, да так, что страшно.
– А какой твой возраст? – спрашивает, усмехаясь, папа. – Вдруг ты нас с мамой ещё внуками порадуешь?
– Ой, пап, – хмыкаю я горько. – Какие внуки? От кого?
– Ну как же? – пожимает папа плечами и улыбается ещё шире. – Сквознячки, которые.
От его слов сначала замираю, а после начинаю смеяться. Пытаюсь заглушить смех, ведь мы всё-таки на кладбище, но выходит плохо.
– Вот, Санек, смотри какая у тебя Любаша. Глеба родила и думает, что больше не способна. – Папа поворачивается к могиле Саши и с грустью продолжает: – Хоть ты ей скажи, что нельзя зарывать себя. Что жизнь, как оказалось, очень странная штука, которая даже в моём возрасте заставляет по-другому посмотреть на всё. – Я напрягаюсь в папиных руках, но он это чувствует и начинает растирать мои плечи. – Девочка моя, ты прости меня. Твой отец ещё тот собственник и ревнивец. Но ты знаешь, Ветров твой ещё хуже будет. Так что я за тебя почти не переживаю.
– Это сейчас что? – Я вскидываю бровь, пытаясь поймать суть папиных слов.
– Ну, считай, моё отцовское благословение, – хмыкает папа. – И думаю, Саня был бы только рад. Да, и ещё, – теперь взгляд папы меняется на строгий, – с каких это пор Любовь Снегирёва-Астафьева от проблем бегает? Это что за фортели были вчера? Как девочка, дала дёру, даже волосы никому не повыдирала.
– Папа! – вскрикиваю удивлённо я.
– Что «папа»? – стараясь скрыть улыбку, спрашивает он, – Только маме не говори. А то она мне точно шею намылит. И так вчера весь вечер выслушивал.
– Не скажу, – отвечаю ему, снова обнимая.
– И прекращай здесь сырость разводить, на улице мороз, – переключается папа на опекунский режим. – Да и как на тебя твой Сквозняк смотреть будет, если ты с распухшим носом.