— Ваше сиятельство… — его голос, обычно такой чёткий и подчинённый, теперь напоминал скрип несмазанных дверных петель, сорвавшийся на хриплый шёпот, в котором слышались отголоски нечеловеческого страха, — Беда…
Это единственное слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец, обжигающее, как раскалённое железо. Он не продолжил, не посмел или не смог, но выражение его лица, искажённого предчувствием катастрофы, говорило красноречивее любых слов. В его взгляде читалось нечто большее, чем просто испуг — это была та первобытная паника, что охватывает человека, столкнувшегося с чем-то настолько чудовищным, что разум отказывается принимать эту реальность.
Ольга отпрянула от меня, как от прокажённого. Тот мимолётный мост понимания, что на мгновение возник между нами под мерцанием праздничных огней, рухнул в одночасье. Её лицо вновь стало ледяной маской, но теперь в нём читалось не просто привычное равнодушие — в напряжённых уголках губ, в чуть расширенных зрачках я увидел нечто новое: инстинктивный, животный страх. Будто в тот же миг, когда слуга произнёс своё роковое слово, она уже знала — ничего прежнего больше не будет.
Моё сердце, только что наполненное тёплым предвкушением праздника, вдруг сжалось в комок ледяной боли. В ушах зазвенело, будто кто-то ударил в набатный колокол, и этот звук, нарастая, заглушал всё вокруг — и треск дров в камине, и далёкие смешки прислуги из коридора, и даже приглушённые взрывы новогодних фейерверков, ещё продолжавшиеся где-то за стенами дома. Внезапно я осознал, что дышу слишком часто, но воздуха катастрофически не хватает, словно кто-то невидимой рукой сжал мою грудную клетку в тисках.
Но слуга так и не сказал, в чём дело. Он только стоял, дрожа, и в его взгляде читалась мольба поторопиться.
Мне казалось, что я лечу. Карета неслась по заснеженным улицам Москвы с такой скоростью, что город превращался в размытую полосу огней и разноцветных пятен, а снег, хлеставший в стекло, сливался в сплошную белую пелену. Сердце колотилось так, будто рвалось наружу, каждый удар отдавался в висках горячей пульсацией. Я не помнил, как выбежал из дома, как крикнул Семёну, как заскочил на сиденье, не дав себе даже накинуть шубу. Рукав рубахи, прилипший к раме распахнутого окна, промерз насквозь, но я не чувствовал холода — только жгучую, всепоглощающую тревогу, сжимающую горло, как петля из колючей проволоки.
— В ангар, — рявкнул я Семёну, который завёл машину и плюхнулся за руль.
Когда мы ворвались на территорию завода, то первое, что я увидел, было зарево. Оно висело над горизонтом, кроваво-оранжевое, пульсирующее, будто живое чудовище, вырвавшееся из преисподней. Это зарево не просто освещало ночь — оно пожирало ночную тьму, выгрызая её неровными языками пламени. Каждый его всплеск оставлял на сетчатке кровавые отпечатки, каждый пульсирующий вздох этого адского светила заставлял сердце сжиматься в животном ужасе.