Я сидел в кресле, держа в руках бокал с вином, и наблюдал за Ольгой. Она стояла у окна, задумчиво проводя пальцем по стеклу, следя за тем, как снежинки тают, едва коснувшись поверхности. На ней было платье тёмно-зелёного бархата, которое делало её кожу почти прозрачной в этом свете. Сегодня она была другой — не холодной и отстранённой, а тихой, почти уязвимой. Когда я вручил ей браслет, она не просто кивнула, а на мгновение прижала его к груди, и в её глазах мелькнуло что-то, что я не видел с самого дня свадьбы. Может, это и было началом.
Мы не говорили о Томске, но мыслями я был там. Мать, наверное, сидела сейчас в гостиной нашего большого имения, где высокие потолки всегда делали зимние вечера особенно долгими. Она наверняка куталась в ту самую шаль, что я ей прислал, а сёстры перешёптывались у ёлки, разглядывая подарки. Там, в Сибири, снег был глубже, мороз крепче, но от этого праздник казался ещё более настоящим, чем здесь, в столице. Я закрыл глаза и на секунду представил их смех, звонкий, как лёд под ногами, и голос матери, читающей вслух рождественскую историю. Это явно пробудились воспоминания старого обладателя тела, и эти приятные ощущения передались мне.
Но тут Ольга обернулась, и её взгляд встретился с моим. Она не улыбнулась, но и не отвернулась, а просто тихо сказала:
— Салют скоро начнётся.
И правда — за окном уже сгущались сумерки, и где-то вдали, со стороны Кремля, должны были вот-вот разорвать небо первые огни.
Мы вышли на балкон, закрываясь меховыми полушубками. Мы вышли на балкон, несмотря на холод. Воздух был колючим, обжигал щёки, но мы стояли плечом к плечу, глядя на тёмный горизонт. И тогда — разрыв. Золотой веер рассыпался над Москвой, осыпая город искрами, которые гасли, не долетев до земли. За ним — ещё и ещё, синие, красные, зелёные, будто кто-то разбросал по небу драгоценные камни. Грохот залпов прокатывался по улицам, отражаясь от стен домов, и на мгновение весь город замер, заворожённый этим зрелищем. Городские власти явно не экономили на развлечениях для всего народа. Ольга невольно прижалась ко мне, и я почувствовал, как её плечо дрожит — от холода или от чего-то ещё.
И в тот самый миг, когда последние золотые искры салюта, подобно угасающим звёздам, медленно растворялись в зимнем небе, в доме раздался оглушительный грохот. Дверь в гостиную взлетела настежь с такой неистовой силой, что оконные стёкла задрожали в переплётах, а хрустальная подвеска люстры закачалась, рассыпая по комнате тревожные блики. Ворвавшийся слуга был подобен призраку — его обычно румяное лицо теперь отливало мертвенной бледностью, широко раскрытые глаза, полные немого ужаса, отражали отблески огня из камина, создавая жутковатое впечатление, будто в них самих пляшут адские языки пламени. Его грудь судорожно вздымалась, будто он пробежал не одну версту по снежным сугробам, а пальцы, побелевшие от напряжения, впились в дверной косяк с такой силой, что казалось, вот-вот раздавят дерево в щепки.