Но самым большим ужасом был не пейзаж вокруг, а состояние моей настоящей гордости. То, что вообще осталось от машины, теперь даже отдалённо не напоминало тот грозный механизм, над которым я работал последние месяцы. Стальной корпус, броня которого на местах достигала трёх дюймов, теперь был развернут буквально наизнанку и напоминал распустившийся цветочный бутон, а не грозную машину. Танк взгрызли как тонкую консервную банку из жести, вывороченную мощным взрывом. Тяжёлая шестиугольная башня лежала в стороне, смятая так, будто её сжимали тесками для великанов. Гусеницы, ещё недавно массивные и чётко собранные после десятков часов беспрерывного труда, теперь выглядели как расчленённые конечности, разбросанные по всему периметру.
Кабина, где должен был сидеть механик-водитель, теперь была ничем иным, как ворохом из перекрученного металла. Приборы, рычаги, вообще всё, что было выверено, отрегулировано, настроено мастерами своего дела, теперь перешло в состояние груды бесполезного лома. А посередине, там, где должен был находиться мощный дизельный двигатель, зияла пустота — механизма просто не было. Остались только обгоревшие провода, торчащие обрывками нервов, оставляя только напоминание о том, что здесь некогда билось сердце страшной стальной махины.
Я стоял, не в силах пошевелиться. Где-то рядом кричали люди, кто-то звал врача, кто-то пытался тушить тлеющие обломки, но всё это казалось далёким, ненужным. В голове гудело, будто взрыв произошёл не здесь, а внутри меня.
Кто?
Этот вопрос жёг мозг. Кто мог это сделать? Кому было нужно уничтожить его? Танк был не просто машиной — он был моим детищем, воплощением месяцев бессонных ночей, чертежей, споров, проб и ошибок. Он должен был изменить всё. А теперь…
Не прошло и десяти минут с того мгновения, когда я зашёл внутрь разрушенного ангара, как территорию производства буквально наводнили сотни полицейских, военных и опричников. Последние здесь были с самого начала — следили за сохранностью завода, но определённо сплоховали, не выполнив возложенные на них обязательства.
— Твою-то налево… — это было единственное, что смог сказать Семён, сняв с головы шапку и смотря на тлеющие руины, — Это кто же на такое способен?
— Это диверсия, Семён. Взрывчатку слишком профессионально заложили. Танк просто вывернуло наизнанку — явно знали, куда укладывать взрывчатку. Профессионально сработано.
Я посмотрел на казака и протянул руку к кисету с папиросами, который он вытянул из внутреннего кармана шинели. Телохранитель посмотрел на меня с удивлением, но всё же вынул один белый бумажный столбик с завёрнутым внутрь крепким южным самосадом. Я сунул папиросу между губ, после чего чиркнул несколько раз зажигалкой и наконец затянулся плотным сизым дымом. По лёгким словно прошлись грубой наждачкой, и я закашлялся, но эта боль смогла привести меня в чувство. Не будь рядом со мной Семёна с сигаретами, то я долго мог бы стоять в этом исступлении, неспособный соображать нормально.