Когда он вошёл в меня — медленно, до боли осторожно — я вцепилась в его плечи. Ногти оставили следы на коже.
— Больно? — спросил он хрипло.
— Нет. Страшно.
— Чего?
— Что это закончится.
Он поцеловал меня в лоб. Не в губы. В лоб — как ребёнка, как женщину, как единственную.
— Не закончится, — сказал он.
И мы оба знали, что он врёт.
Но в тот момент мне было плевать.
Я двигалась в такт с ним. Теряла себя. Находила заново — в каждом толчке, в каждом вздохе, в том, как его пальцы вплетались в мои волосы, сжимали, тянули — достаточно сильно для удовольствия, достаточно мягко, чтобы не разрушить.
Он кончил первым.
Я следом — с криком, который задушила в его плече.
И мы лежали на холодном полу, на спутанной одежде, среди запаха секса и воска от свечей, которые давно догорели.
— Это была ошибка? — спросил он.
— Не знаю, — ответила я. — Но я хочу повторить. Сразу. Сейчас.
Он засмеялся. И я поняла, что люблю его.
Не за план. Не за месть.
За этот смех — редкий, как снег в апреле.
Глава 11. Утро, которое лжёт
Мы уснули там же — на полу, прижавшись друг к другу, накрывшись моим пальто. Я проснулась от того, что чья-то рука гладила мои волосы.
— Который час? — спросила я, не открывая глаз.
— Шесть утра. Ещё темно. Спи.
— Не могу. Холодно.
Он притянул меня ближе. Накинул ещё и свой пиджак сверху. Стало теплее. И теснее. И правильнее, чем было правильно когда-либо.
— Ты не жалеешь? — спросил он в мою макушку.
— А должен жалеть?
— Я не знаю, что мы делаем, Мира. Я знаю, для чего я проснулся сегодня утром — чтобы уничтожить Монику. А для чего я проснусь завтра? Ради тебя? Ради нас? У нас нет «нас». У нас есть месть и постель.
— Достаточно, — ответила я.
— Недостаточно.
Он отстранился. Сег, прислонившись спиной к роялю. В полумраке его лицо выглядело старым. Не морщинами — тяжестью.
— Моника знает, — сказал он. — Она вчера звонила. Спрашивала, где я. Я сказал «на встрече». Она сказала: «С Мирой?».
Я села.
— Откуда она узнала?
— Не знаю. Но она знает. И если ей известно, что мы здесь были, то, возможно, она расскажет Кириллу. А Кирилл…
— Кирилл ничего не сделает, — перебила я. — Он трус. Он будет злиться, но бояться потерять её больше, чем меня.
— Уверена?
— Да.
Я не была уверена.
Но в отношениях с Аскольдом я научилась одному: иногда ложь важнее правды. Потому что правда — это холодный пол галереи в шесть утра. А ложь — его руки, которые снова держат меня, хотя он только что обещал отстраниться.
Мы оделись молча. Молча вышли на улицу. Молча сели в его машину — он настоял, что отвезёт меня домой.
У моего подъезда я задержалась. Посмотрела на него. На тени под глазами. На то, как сжимает руль.