Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Семь. Четырнадцать. Двадцать один.
— Ты уверена? — спросил он.
— Нет.
— Этого достаточно.
Он поцеловал меня первым.
Но на этот раз не у стены, не в пьяной спешке, не как беглец, который боится, что его поймают. Медленно. Вкусно. Так целуют, когда готовы умереть за этот момент.
Его ладонь легла на мою шею — не сжимала, просто держала. Как держат хрупкую вещь, которая может рассыпаться от неосторожного движения. Вторая рука скользнула под мою куртку, потом под свитер — кожа к коже, и я выдохнула прямо в его рот от этого контраста: его пальцы ледяные, моё тело горячее.
— Холодный, — прошептала я.
— Я всегда холодный, Мира. Ты согреешь меня?
Вместо ответа я потянула его свитер вверх. Он помог снять — одним резким движением, будто срывал пластырь. Его торс оказался не таким, как я представляла. Не рельефный, как у качков из инстаграма. А жилистый, смуглый, с дорожкой тёмных волос, уходящей за ремень брюк. И шрамы. Три тонкие белые линии на левом боку — старые, гладкие на ощупь.
— Что это? — спросила я, касаясь пальцами.
— Аппендицит, — усмехнулся он. — Не всё на свете драма, Мира.
Я засмеялась. Впервые за долгое время — настоящим смехом, без горечи. Он подхватил его, накрыл мои губы своими, и мы вместе упали на пол галереи. Прямо на паркет, пахнущий мастикой и тишиной.
Рояль нависал над нами чёрной глыбой. Роза упала со своего места и лежала теперь рядом с моей головой — алая на тёмном дереве.
Его руки изучали меня так, будто запоминали наизусть. Каждый сантиметр. Каждый изгиб. Он раздевал меня медленно — пуговица за пуговицей, молния за молнией. Не срывая, не торопясь. Как будто мы были не в пустой галерее посреди ночи, а в спальне, и у нас впереди — вечность.
— Я хочу запомнить, — сказал он на мой немой вопрос.
— Что?
— Как ты выглядишь, когда ещё моя. Потому что потом… потом может случиться всё что угодно.
— Пессимист, — выдохнула я, когда его губы коснулись ключицы.
— Реалист.
Он спустился ниже. К ложбинке между грудями. К животу. К тому месту, где моё дыхание сбилось и разбилось на осколки.
— Аскольд, — предупреждающе.
— Тише, — он поднял голову. И улыбнулся — той улыбкой, которая не была сталью. Была чем-то другим. Тем, что я никогда не видела на его лице.
Нежностью.
— Дай мне тебя увидеть.
Я закрыла глаза.
И мир исчез.
Остались только его руки, его губы, его дыхание — горячее на моём холодном теле. Остались звуки — наши общие, полузадушенные, неприличные для такого места, как галерея. Но галерея молчала. Фотографии на стенах тоже. Даже рояль, казалось, затаил дыхание.