Как сказал Бисмарк, когда его провожали на станции, «это были первоклассные похороны». Он покинул зал ожидания (первого класса) — так однажды назвали дворец канцлера, который занимал, будучи при должности, и удалился в переоборудованный отель, служивший загородным домом, оставив за собой целый винный погреб из тринадцати тысяч бутылок.
Уход Бисмарка был значимым историческим событием, но важности ему придало не время, когда оно произошло, и не образ действий. Еще пять лет, и «плохое здоровье» стало бы реальностью, и он едва ли смог бы внести что-то новое в оставшееся время. В семьдесят пять старик уже начал терять хватку и все чаще позволял личной неприязни и враждебности брать верх над здравым смыслом. Осенью 1889 года Гольштейн сказал Герберту: «Если бы ваш отец не познакомился с Швенингером (его доктором), он к этому времени был бы уже мертв, но он бы ушел, как большое сияющее солнце. А так он все еще жив и стареет, как все остальные люди». Лишившись возможности долго и тяжело работать, он с неохотой поручал работы другим людям, опасаясь, что их заслуги будут признаны. Его подход к решению некоторых вопросов, таких как Lombardverbot, встреча Стекера и наказание Геффкена, был некомпетентным. При обсуждении самых разных вопросов с Вильгельмом он довольно часто бывал не прав. Как-то раз Вильгельм потребовал к себе канцлера в девять часов утра, и Бисмарка по этому случаю подняли с постели. Он, безусловно, спешил, но все же нашел время разыскать письмо из Лондона, которое давно приберег для показа Вильгельму. В нем было сказано, что после визитов кайзера в Санкт-Петербург, которыми он так часто хвастался, царь назвал его un garcon mal eleve et mauvaise foi (плохо воспитанный непорядочный мальчик). Можно только восхищаться искусностью, с которой была организована сцена, и удивляться тому, что он считал ее эффективной именно в этот момент, чтобы как можно больнее задеть непомерное тщеславие кайзера.
За шесть недель до отставки Бисмарка кайзер уже предупредил следующего канцлера. Вопрос о том, чтобы дать политику назначение, считающееся таким же официальным, как, скажем, начальник Генерального штаба, не обсуждался. Это делало процесс поиска нового кандидата больше напоминающим выбор нового председателя комитета по делам тюрем, чем заполнения министерской должности. Канцлер был, по сути, главным гражданским чиновником императора. Выбрать на этот пост можно было придворного, гражданского служащего или военного. К большому разочарованию обоих Вальдерзее, выбор пал на генерала Лео фон Каприви. Каприви уже имел соответствующий опыт работы, возглавляя в 1883–1888 годах военно-морской флот. В этом качестве он однажды спросил: «Что может случиться, если принц Вильгельм станет кайзером сейчас? Он думает, что разбирается во всем, даже в кораблестроении». Вскоре после этого принц Вильгельм действительно стал кайзером и вызвал к себе главу кораблестроительного подразделения без консультации с Каприви. Тот сразу подал в отставку и отправился в Ганновер командовать армейским корпусом. Когда Бисмарк несколькими неделями раньше обдумывал отказ от прусских постов, оставив за собой только имперские, именно Каприви он наметил на роль своего преемника в Пруссии. Каприви также считался возможным преемником фон Мольтке в Генеральном штабе. Его пригодность для высокого поста была скорее реальной, чем мнимой, и ее основу составляли честность и здравый смысл. Правда, было неясно, как он будет вести себя в одной «упряжке» с вышестоящим руководителем, который жаждет обладать привилегией принятия решений, но не готов к выполнению рутинной работы, которую она подразумевает.