«Королева не проглотит такого оскорбления…»
«Он также сказал кронпринцу (Австрии), что, если бы его дядя написал ему очень доброе письмо, он, возможно, ответил бы на него! Все это указывает на очень нездоровое и неестественное состояние ума. И его необходимо заставить понять, что его бабушка и дядя не потерпят такой дерзости. Принц Уэльский не должен подчиняться такому обращению».
«Что касается политических отношений между двумя странами, королева согласна, что на них не должны повлиять (если возможно) эти мелкие личные ссоры; но королева опасается, что с таким горячим, тщеславным, упорствующим в заблуждениях молодым человеком это в любой момент станет невозможным».
Солсбери эхом вторил своей хозяйке, называя Вильгельма самым опасным врагом Британии в Европе. Французскому послу он сказал: «Это грозовое облако».
Между тем августовский номер «Дойче рундшау» напечатал, без указания на источник, двадцать страниц отрывков из военных дневников императора Фридриха, в результате чего императору стали приписывать многие заслуги, которые ранее приписывались Бисмарку. Канцлер устремил обвиняющее око на вдову, но на этот раз без оснований. Она совершенно искренне отрицала свою причастность. Первым делом Бисмарк решил объявить дневники фальшивкой, хотя точно знал, что это не так. Проведенное расследование обнаружило, что статья — работа юриста по имени Геффкен, который скопировал дневники в 1873 году. Бисмарк организовал обыск в его доме. Все бумаги были конфискованы, и введено наказание за нарушение служебной тайны. Последующие события показали, что зависть — плохой советчик, поскольку двор отказался признать его виновным, и, хотя карьера Геффкена была уничтожена, репутация Вильгельма и его советников существенно улучшилась.
Такова была атмосфера, в которой вдовствующая императрица в ноябре 1888 года прибыла с визитом к матери. И лорд Солсбери, и принц Уэльский опасались, что ее присутствие лишь добавит масла в огонь. Однако королева снова показала, какой упрямой может быть.
‘Намерения, несомненно, добрые, но было бы невозможно, бессердечно и жестоко не позволить моей дочери, сердце которой разбито, искать у матери утешения, защиты и мира…
…Это бесполезно, и только будет еще больше подстрекать императора и Бисмарков против нас. Вы все их боитесь, а это не сделает их лучше’.
На самом деле она надеялась на публичное проявление симпатии, однако, возможно к счастью, этого не было. Ее настроение сохранилось и в 1889 году. «Вильгельм не должен приезжать в этом году, — написала королева принцу Уэльскому. — Вы не можете встретиться с ним, и я не могу после всего, что он сказал и сделал». Тем не менее в августе он появился как ни в чем не бывало. Попытка получить прощение за венский инцидент привела лишь к сухому заявлению, что все уже в прошлом. Несмотря на то что Вильгельм опоздал на 2,5 часа, его дядя (высоко ценивший пунктуальность) вышел встречать императорскую яхту. Вильгельм провел несколько дней в Осборне и был произведен в адмиралы флота. «Подумать только, я ношу ту же форму, что Сен-Винсент и Нельсон. Этого достаточно, чтобы вскружить мне голову». Даже не думая о том, насколько почетно звание, он принялся с энтузиазмом навязывать свои взгляды на морскую артиллерию дяде, и только больное колено, сделавшее его присутствие на параде в Олдершоте невозможным, спасло принца Уэльского от аналогичной лекции по армейским вопросам. (Следует отметить, что как раз в это время Вильгельм шокировал германских военных своей готовностью указывать военному министру, что делать.) Спустя два месяца после визита в Афины он написал, что средиземноморский флот должен иметь двенадцать высококлассных линкоров вместо пяти, а уже в следующем году объявил, что флот необходимо утроить, чтобы иметь дело с флотами Франции и Америки. Лорд Солсбери в записке Первому лорду Адмиралтейства писал: