Бюлов был готов признать, что не видел статьи, но не был готов делать вид, что она хорошая. Он предложил искупить свое упущение отставкой, но Вильгельм, учитывая боснийский кризис, отказался. Таким образом, канцлер избежал обязанности защищать кайзера от нападок, имевших место со всех сторон (включая даже консерваторов) на его «личное правление». Бюлов объяснил рейхстагу, что у Вильгельма были добрые намерения, и выразил уверенность, что в свете полученного опыта кайзер отныне даже в частных беседах будет соблюдать сдержанность, которая важна в интересах как последовательной политики, так и укрепления королевской власти. «Будь это не так, ни я, ни мои преемники не смогли бы взять на себя ответственность».
Когда произносились эти слова, Вильгельм находился на испытаниях воздухоплавательных аппаратов, где назвал графа Цеппелина «величайшим немцем двадцатого века», что вызвало всеобщее веселье, поскольку он был уже двенадцатым. Затем 13 ноября он прибыл в Донауэшинген для очередной осенней охоты с принцем Максом Фюрстенбергом. Чтобы развлечь гостей за ужином, глава военной канцелярии граф фон Хюльсен-Хезелер, судя по всему не впервые, облачился в костюм балерины и как раз исполнял pas seul, когда неожиданно рухнул замертво на пол. Инцидент замяли, и Вильгельм вернулся в Берлин более потрясенный, чем когда-либо. Там он имел встречу с Бюловом, который заявил, что его выступление не удовлетворило рейхстаг, и было составлено, правда с некоторыми трудностями, письменное заявление. В нем было сказано: «Не потревоженный общественной критикой, которую он считает неоправданной, его величество полагает своей основной обязанностью как императора обеспечение успеха политики империи и поддержание конституции. Соответственно, кайзер одобрил заявления, сделанные канцлером в рейхстаге, и заверил князя фон Бюлова в своем непоколебимом доверии».
В следующий раз ему пришлось произносить речь. Вильгельм нарочито взял текст из руки Бюлова и вернул его после прочтения. Но двумя днями позже у него был нервный срыв. Вильгельм был совершенно уничтожен и лишен своей обычной самоуверенности. Он даже не мог разговаривать с адъютантами, которые сопровождали его на утренней прогулке. Хозяин, принимавший его в Донауэшингене, написал, что, «если вам доведется встретить кайзера Вильгельма, вы ни за что его не узнаете». А один из гостей отметил: «У меня было ощущение, что в Вильгельме II, находившемся передо мной, я вижу человека, который впервые в жизни потрясенно взирает на мир, каков он есть на самом деле. Жестокая реальность ворвалась в его разум и поразила, как уродливая карикатура». Иллюзии, которыми он всегда окружал себя, показали, что они иллюзии и ничего больше. После первых дебатов в рейхстаге он спросил Валентини, главу гражданской канцелярии: «Что происходит? Что все это значит?» Теперь он заговорил об отречении и послал за кронпринцем. Он не мог не почувствовать всеобщую критику, которая обрушилась на него со всех сторон. Критике подвергалось и его правление, и образ жизни. Он осознавал, что его считают неудачником и даже опасностью, но не понимал почему. Он хранил уверенность в том, что статья исполнит свое предназначение и улучшит англо-германские отношения. Вильгельм не мог понять, что возражения германской публики относятся не обстоятельствам публикации, а к праву ее правителя говорить такие вещи, пусть даже в частной беседе. Настроение подавленности и уныния, однако, прошло. С помощью Доны, своей свиты и собственной жизнеспособности кайзер вскоре создал из себя величайшего мученика всех времен. Он написал наследнику австрийского престола Францу Фердинанду: «Вы поймете, как мучительно для меня было вести себя так, словно все нормально, и продолжать работать с людьми, трусость и отсутствие ответственности которых лишили меня защиты, которую любой другой предоставил бы главе государства как нечто само собой разумеющееся. Германский народ начинает заглядывать в свою душу, осознавать, что с ней было сделано, и положение, в котором она оказалась».