Учитывая то, с какой лёгкостью Мастер читал мои мысли и эмоции, он не мог этого не знать. И тогда напрашивался вопрос…
— Зачем мы здесь?
Кажется, я моргнул — и потерял связь с происходящим. Вокруг, вместо некогда родных стен, обклеенных цветными обоями, вновь громоздилась беспокойная тьма. Слова сменились ощущениями — Мастер перешёл на них, чтобы донести часть информации, которую не хотел или попросту не мог рассказать. Образы вперемешку с чужими мыслями обрушились на мою несчастную голову, едва успевающую усвоить подобный объём.
Семь фигур, сперва раздробленных, блуждающих в темноте по раздельности. Сражающиеся с невидимыми врагами, получающие смертельные на первый взгляд раны, падающие и встающие снова. Семь фигур, постепенно сходящихся вместе. Семь фигур, медленно опустившиеся на семь тронов.
«Они не могли добиться этого поодиночке» .
Я уже слышал эту фразу, но тогда контекст был иным. Те семеро, что собрались во мраке, ничуть не напоминали гордых основателей родов. Скорее людей, выживших в ужасной катастрофе, но не сломленных несмотря ни на что. Одна леди была покрыта ужасными ожогами, на ком-то не было видно живого места от шрамов. Худощавый однорукий воин показался мне смутно знакомым, хотя в таком состоянии не удавалось вспомнить деталей. За спинами семерых ещё не стояли аватары замков, и я едва успел задаться вопросом, почему? Ответ пришёл быстро — на тот момент души замков едва осознали себя, не успели обрести личности.
«Они не могли добиться этого, не оставаясь людьми» .
С одной стороны, это было очевидно — никто из собравшихся не тянул на дракона или даже цверга. Но настоящая расшифровка заключалась в другом. Далеко не всех Знающих устраивало владычество Шар’Гота и его неуёмный аппетит — вплоть до того, что раз в несколько тысячелетий находились желающие его устранить. Мрак пытался поглотить тьму, порча отчаянно боролась со скверной — лишь для того, чтобы всё это слилось в единое целое. Пожиратель оставался инвазивным видом среди местных сорняков, неодолимой силой для тех, кто потерял душу в погоне за могуществом.
Но те, кто сохранили душу, а через неё — прочную связь с мирозданием, парадоксальным образом оказались сильнее.
Я не метил в праведники, и не был уверен, что на любом из вариантов высшего суда сумма моих добрых дел перевесит грехи и ошибки. Более того, по меркам не только Земли, но и других миров великой паутины, человеком я мог считаться весьма условно. И всё же, видимо, что-то во мне ещё сохранилось от того пацана, что сидел на кухне и смотрел на облака. Если бы не сохранилось — я бы сейчас видел лишь океан пустоты.