— Не делай так, если не готов жить иначе, — сказала она.
— Я готов.
— Нет. Не словами. Жить.
Я кивнул.
— Я знаю.
Она вышла из машины и ушла, не оглядываясь.
А я еще долго сидел на парковке, касаясь пальцами губ и понимая, что этот поцелуй был не
возвращением.
Был обещанием.
Очень хрупким. Очень опасным. Но настоящим.
Через месяц Алла впервые осталась у меня дома на ночь.
Не «у меня».
У нас.
И это различие ударило в сердце сильнее всего.
Мы долго шли к этому. Через разговоры, совместные ужины, осторожные касания, один сеанс у
семейного психолога, после которого оба вышли как после тяжелой операции, потому что
услышали о себе неприятно много правды.
Психолог сказала тогда простую вещь:
— Вы оба привыкли считать любовь чувством. А для долгого союза она еще и дисциплина
честности. Вы не разлюбили друг друга — вы много лет не умели быть рядом без защиты.
Эта фраза засела во мне надолго.
В ту ночь Алла приехала сама.
Без большого объявления. Просто написала:
Я возле дома.
Я вышел сразу.
Она стояла у машины с дорожной сумкой — не слишком большой, но и не символической. Смотрела
прямо, как всегда, когда боялась особенно сильно.
— Если что, — сказала она, — это не значит, что все прощено и у нас тут внезапный сериал с
воссоединением под дождем.
— Хорошо.
— И я в любой момент могу передумать.
— Хорошо.
— И если ты снова хоть раз…
— Я знаю, — тихо сказал я. — И больше не будет.
Она выдохнула.
— Ладно. Тогда пошли.
Когда мы вошли в дом, мне впервые за долгое время показалось, что стены снова дышат. Не
сразу. Не полностью. Но будто в них вернулся тот воздух, который исчез вместе с ней.
Карина к тому времени уже жила в общежитии, но на выходные собиралась приехать. Павел
иногда заходил по вечерам. Дом менялся. И в этой измененности вдруг стало возможным что-то
новое: не возвращение к старому сценарию, а попытка написать другой.
Ночью мы лежали рядом.
Просто лежали.
Разговаривали в темноте, как когда-то давно — не о делах, не о расписании, не о счетах, а о
том, что внутри.
— Я все еще иногда тебя ненавижу, — сказала Алла вдруг.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Не так, как это ощущается во мне. Это не просто злость. Это как ожог,
который иногда снова вспыхивает, даже если сверху уже вроде все заживает.
Я повернулся к ней.
— Тогда говори мне об этом. Не молчи.
— А ты не сбежишь?