— Нет.
Она долго смотрела на меня.
— Раньше бы сбежал.
— Раньше я был идиотом.
— А сейчас?
— Сейчас тоже, — честно сказал я. — Но хотя бы вижу это.
Она тихо рассмеялась.
И этот смех в темноте был для меня почти чудом.
Потом я обнял ее.
Она не отстранилась.
И впервые за очень много лет я уснул не рядом с женщиной, а рядом с правдой.
Пусть трудной. Пусть ненадежной пока. Но настоящей.
Я не переехала обратно внезапно.
Не было сцены, где я стою посреди своей новой квартиры, оглядываю стены, понимаю, что все
это чужое, и сию секунду мчусь домой, потому что «сердце знает». Я слишком взрослая для
таких сюжетов. И слишком дорого мне обошлась реальность, чтобы путать красивый порыв с
устойчивым выбором.
Возвращение оказалось медленным.
Сначала у Игоря появился мой свитер на спинке стула.
Потом зубная щетка в ванной.
Потом крем для лица.
Потом я стала оставаться не на одну ночь, а на две. Потом — на выходные. Потом вдруг
поймала себя на том, что еду к нему после тяжелого дня автоматически, не анализируя, почему
именно туда.
Дом принимал меня осторожно.
И я принимала его так же.
Заново училась не вздрагивать от тембра Игорева голоса из кабинета. Не напрягаться, если он
задержался на пять минут. Не считывать мгновенно опасность в каждом женском имени,
вспыхнувшем на экране. Училась говорить, когда мне больно, а не замерзать. Училась
спрашивать, когда страшно, а не делать вид, что мне все равно.
Он тоже учился.
Это было видно не в словах — в мелочах.
В том, что если обещал вернуться в восемь, возвращался в восемь или звонил заранее и
объяснял честно, а не прикрывался туманным «делами».
В том, что стал сам инициировать разговоры, от которых раньше уходил в работу или
раздражение.
В том, что слушал до конца, даже когда ему было неприятно.
В том, что не делал вид, будто раз мы снова спим в одной постели, значит тема боли закрыта.
В том, что однажды, когда я сорвалась из-за какой-то мелочи и почти кричала на него за
поздний звонок от сотрудницы, он не ответил привычным «ты опять начинаешь», а просто
подошел, показал телефон и сказал:
— Вот. Смотри. И если тебе страшно — давай говорить об этом сразу.
Я тогда расплакалась.
Не из-за звонка.
Из-за того, что впервые за долгое время не почувствовала себя сумасшедшей, неудобной,
истеричной женщиной, которая опять портит атмосферу своими подозрениями.
Я почувствовала себя человеком, с чьей травмой считаются.