В какой-то момент мы остались вдвоем в коридоре общежития — у автомата с кофе, между чужими
дверями и слишком ярким светом.
— Она волнуется, — сказала Алла.
— Конечно.
— И делает вид, что нет.
— Конечно.
Мы переглянулись и одновременно улыбнулись.
Так бывает только у родителей одного ребенка: между вами может быть война, ледник, развод,
годы молчания, но есть отдельный, несгораемый слой общего понимания, который включается без
команды.
Когда мы вечером возвращались обратно, уже вдвоем, город был залит теплым светом заката. Я
остановил машину у ее дома, но никто из нас сразу не вышел.
— Спасибо, что поехал, — сказала она.
— Спасибо, что позволила.
Пауза.
Потом она добавила:
— Ты был хорошим отцом сегодня.
Я усмехнулся:
— Сегодня?
Она тоже чуть улыбнулась:
— Не напрашивайся на полную амнистию.
Я повернулся к ней.
Волосы у нее растрепались от ветра. На щеке был едва заметный след от ремня сумки.
Усталость смягчила лицо, и в этой усталости она вдруг показалась мне одновременно той
молодой девочкой из общаги и женщиной, через которую прошла целая жизнь.
— Алла…
— Что?
— Я очень скучал по тебе.
Она закрыла глаза.
Не от отторжения. Скорее от того, что слишком тяжело было слышать простую правду именно в
таком виде — без декораций.
— Не надо, — прошептала она.
— Почему?
— Потому что я тоже скучала. А мне от этого не легче.
Эти слова дали больше надежды, чем любой возможный поцелуй.
Но поцелуй все равно случился.
Наверное, потому что оба были слишком уставшими, чтобы дальше контролировать каждое
движение сердца.
Она открыла дверь, поставила одну ногу на асфальт, потом вдруг замерла. Повернулась ко мне.
Взгляд — открытый, испуганный, живой. И я понял: если сейчас потянусь резко, все испорчу.
— Можно? — спросил я.
Всего одно слово.
Она кивнула.
Я наклонился очень медленно.
Наши губы встретились осторожно, почти неловко — как будто мы оба заново учились тому, что
когда-то умели лучше всего на свете. В этом поцелуе не было жадности, молодой страсти или
стремления доказать право. Только узнавание. Нежность. И такая концентрация прошлого между
нами, что у меня потемнело в глазах.
Алла тихо выдохнула мне в губы.
И это было страшнее любого стону: в этом выдохе слышалось все — боль, память, любовь,
страх, тоска, надежда.
Когда мы отстранились, она смотрела на меня с влажными глазами.