Потом он выдохнул:
— Никогда не думал, что можно выйти от одного разговора таким избитым.
— А я думала, что меня уже невозможно удивить.
Он посмотрел на меня:
— Уйти хочешь?
— Очень.
— И я.
— Но пойдем еще?
Я смотрела вперед.
Потом кивнула:
— Да.
Потому что, как ни странно, именно в этом изматывающем ощущении разобранности было что-то
живое. Как будто нас обоих впервые не гладили по голове за страдания, не назначали правых и
виноватых, а просто заставили смотреть на себя без привычных легенд.
А без легенд, как оказалось, дышать тяжело.
Но, возможно, только так и учатся жить по-настоящему.
Первой перемены заметила, конечно, Карина.
Дети вообще удивительно быстро улавливают то, что взрослые еще только пытаются
сформулировать. Не фактами — тоном, паузами, тем, как меняется воздух после чьего-то
сообщения, каким становится лицо матери после случайной улыбки, как отец вдруг снова
начинает нормально дышать, а не только существовать.
— Вы опять переписываетесь? — спросила она как-то вечером, когда я сидела у окна с
телефоном в руке.
— А что? — попыталась я изобразить невозмутимость.
— Ничего. Просто у тебя лицо не «сейчас я убью мир», а «возможно, мир временно помилован».
Я рассмеялась.
— Очень тонкое наблюдение.
— Я же твоя дочь.
Она подошла, села рядом на подоконник и некоторое время молчала. Потом спросила уже
серьезнее:
— Ты хочешь вернуться?
Вопрос был точным. И, как все точные вопросы, неприятным.
— Я не знаю, — ответила я честно.
— А папа хочет?
— Да.
— А ты ему веришь?
Вот оно. Самое главное.
Я долго смотрела в темноту за окном, на отражение наших лиц в стекле.
— Не до конца, — сказала наконец. — Но, кажется, начинаю хотеть проверить.
Карина кивнула.
Не слишком эмоционально, без подростковой театральности. Просто приняла.
— Это нормально, если я буду злиться, даже если вы снова сойдетесь? — спросила она спустя
паузу.
Я повернулась к ней:
— Конечно нормально.
— Я просто… — она замялась. — Я не хочу, чтобы вы мирились только потому, что так удобнее
всем. Или потому что страшно начать отдельно. И не хочу, чтобы ты прощала то, что тебя
убило, просто потому что все вокруг любят истории про счастливое возвращение.
Господи.
Откуда в шестнадцать столько взрослой ясности?
Я взяла ее за руку.
— Я обещаю тебе одну вещь. Если я и попробую снова, то не из страха и не ради красивой
картинки. Только если правда почувствую, что он понял, что сделал, и что мы оба готовы жить
иначе.
Карина посмотрела внимательно: