Это, оказывается, тоже любовь.
Окончательно я вернулась домой в октябре.
Деревья уже желтели, воздух стал прозрачным, холодным, и в нем было то особенное ощущение
осени, когда все вокруг умирает красиво, чтобы потом, если повезет, однажды снова ожить.
Я привезла последние коробки.
Игорь сам их заносил, молча, не превращая процесс в символическую церемонию. За это я была
ему благодарна. Мне не хотелось пафоса. Хотелось нормальности, которая была бы заработана, а
не сыграна.
Когда последняя коробка оказалась в прихожей, мы оба на секунду замерли.
— Ну вот, — сказал он.
— Ну вот, — повторила я.
— Страшно?
— Очень.
Он кивнул:
— Мне тоже.
— Это даже хорошо.
— Почему?
— Потому что если не страшно, значит, никто ничего не понял.
Он усмехнулся.
Вечером приехали Карина и Павел.
Карина влетела в дом с таким видом, будто все это время только и ждала, когда сможет снова
командовать пространством. Обняла меня, потом отца, потом оглядела нас обоих с подозрительно
довольным выражением.
— Ну что, — заявила она, — я правильно понимаю, что мое детство решили не добивать
окончательно?
— Карина, — простонала я.
Павел, стоявший позади, тихо хмыкнул:
— Тактичность — явно не семейная черта.
— Не нуди, — отмахнулась Карина и внезапно обняла его за руку. — Ты теперь вообще не имеешь
права жаловаться. Тебя официально втянули в этот цирк.
Он посмотрел на нее, потом на нас с Игорем.
И в его взгляде уже не было той ледяной дистанции, с которой он впервые вошел в нашу жизнь.
Осторожность — да. Память — да. Но и тепло тоже. Неровкое, мужское, почти стыдливое, но
настоящее.
Мы ужинали вчетвером.
Говорили о ерунде, о делах, о Кариных преподавателях, о Пашкиной работе, о планах на зиму.
И я вдруг поймала себя на совершенно простом, почти бытовом чувстве счастья.
Не фейерверк.
Не безумная страсть.
Не победа над судьбой.
Просто ужин дома.
Своего дома.
С людьми, которых любишь.
Боже, как мало и как много человеку нужно.
Ночью, когда все разошлись по комнатам, мы с Игорем сидели на кухне с чаем.
— О чем думаешь? — спросил он.
Я посмотрела на него.
На морщину между бровей, которая стала глубже. На седину у виска, которую раньше не
замечала так явно. На руки — сильные, уже не молодые, но все еще мои в каком-то очень
глубоком, необъяснимом смысле.
— О том, что я все еще боюсь, — сказала я.
— Я тоже.