И внезапно весь мой мир сузился до температур, пеленок, кормлений, плача, недосыпа, запаха
молока, стирки и этого бесконечного круговорота повторяющихся действий, в которых нет ни
финала, ни аплодисментов, ни даже внятного ощущения, что ты хорошо справляешься.
Я любила Карину.
С той пугающей, необратимой силой, которая делает человека сразу уязвимым навсегда.
Но вместе с любовью пришли вещи, о которых не рассказывают в открытках к выписке из
роддома.
Раздражение.
Усталость.
Чувство вины за раздражение.
Страх, что я плохая мать, потому что иногда хочу просто выйти из дома и не слышать никого
хотя бы полчаса.
Злость на свое тело, которое больше не принадлежит мне.
Злость на Игоря — не потому, что он был плохим, а потому, что он мог выйти на улицу,
съездить по делам, поговорить с людьми, сделать хоть что-то вне этой бесконечной домашней
петли, а я — нет.
Особенно тяжело было утром.
Ночь еще не закончилась по-настоящему, а день уже начинался. Карина плакала. Я не понимала,
чего именно она хочет. Соски терялись. Пеленки кончались. Кофе остывал, не успев быть
выпитым. Зеркало показывало женщину с бледным лицом, грязными волосами и пустыми глазами.
Однажды я поймала себя на мысли, что завидую Игорю даже не из-за свободы.
Из-за ясности роли.
Он был отцом, мужем, добытчиком, мужчиной в борьбе.
А я стала просто средой.
Функцией.
Телом, которое кормит.
Руками, которые качают.
Спиной, которая болит.
Голосом, который успокаивает.
И ни одна живая душа не спрашивала: а как ты, Алла? Не как мама Карины. Не как жена Игоря.
А как ты сама?
Потом, конечно, Игорь спрашивал. Иногда даже с настоящей тревогой. Но даже его забота в те
месяцы часто проходила мимо сути. Он видел, что я устаю. Приносил еду, брал Карину на руки,
заставлял меня поспать лишний час. Но он не понимал главного: я не просто устала.
Я переставала узнавать себя.
Однажды, когда Карине было месяца три, я вышла на улицу одна. Всего на пятнадцать минут — в
аптеку, за чем-то срочным. На мне были джинсы, старый свитер и куртка, застегнутая кое-как.
Я шла по улице, и вдруг какой-то мужчина посмотрел на меня не как на мать с коляской, не как
на женщину из очереди в поликлинику, а просто как на женщину.
И у меня от этого взгляда чуть не подкосились ноги.
Не потому, что он был особенно красивым.