И это был самый счастливый дом в моей жизни.
По крайней мере, тогда мне так казалось.
Мы только поженились. Игорь работал как сумасшедший, я заканчивала учебу и подрабатывала,
мы жили от зарплаты до зарплаты, но в этой жизни была одна роскошь, которой потом, в больших
красивых домах, оказалось уже не купить ни за какие деньги: мы были друг у друга в центре
мира.
Если он задерживался, то звонил не для галочки, а потому что действительно хотел услышать
мой голос.
Если я уставала, он замечал это до того, как я сама успевала признать.
Мы все делали вместе: варили суп, спорили из-за штор, выбирали кружки на рынке, считали
деньги до следующей недели, ели макароны с сыром и умудрялись чувствовать себя не бедными, а
почти счастливыми заговорщиками против будущей прекрасной жизни.
— Когда разбогатеем, — говорил Игорь, лежа ночью рядом со мной на узкой кровати, — купим
огромную кухню.
— Зачем?
— Чтобы ты могла готовить и не ругаться на отсутствие места.
— Я и так не ругаюсь.
— Ты шипишь.
— Это разные жанры.
Он смеялся, притягивал меня ближе и шептал в волосы:
— Все равно будет кухня. Большая. Светлая. И окна в пол.
— А еще?
— А еще ты будешь спать до обеда.
— Невозможно.
— Почему?
— Потому что в нашей семье кто-то должен быть нормальным.
Он целовал меня в плечо и говорил:
— Ты — мой дом, Алла. Мне везде будет нормально, если ты рядом.
Господи.
Если бы кто-то тогда сказал мне, что именно эту фразу я буду потом вспоминать с такой
болью, я бы не поверила.
Но молодость вообще плохо понимает, что самые счастливые моменты потом становятся самыми
острыми осколками.
Когда я забеременела Кариной, мы оба были напуганы до полусмерти.
Деньги — на нуле. Квартира — клетка. Работа — нестабильная. Перспективы — большие только в
Игоревых глазах и моей готовности верить ему вопреки арифметике.
Я сидела в ванной с тестом в руках и ревела.
Не от ужаса даже. От перегруза. От того, что жизнь опять пришла ко мне не тогда, когда
удобно, а тогда, когда уже поздно спрашивать, готова ли я.
Игорь выбил дверь почти ногой, потому что решил, что мне плохо.
Я подняла на него заплаканное лицо, молча протянула тест.
Он посмотрел.
Потом на меня.
Потом снова на тест.
И вдруг — засмеялся.
Я уставилась на него с такой яростью, что он сразу перестал смеяться и сел передо мной на
корточки.
— Ты чего? — прошептала я. — Мы же не потянем…