Потом перестала смотреть на часы, потому что каждое движение стрелок будто унижало меня
отдельно.
Карина заснула прямо на диване, в нарядном платьице, не дождавшись папу. Я отнесла ее в
кровать. Вернулась. Села за стол одна. Свечи уже почти догорели. Салаты заветрились. Вино
стало теплым. Помада на губах стянула кожу.
Он пришел после двух ночи.
Уставший. С красными глазами. Пропахший кухней, табаком и чужим шумом.
— Привет, — сказал он хрипло, даже не глядя толком на стол.
И в эту секунду я поняла: он забыл.
Не опоздал.
Не задержался, помня.
Не мучился, не успев.
Забыл.
Это была такая маленькая вещь на фоне всех настоящих бед мира. Никто не умер. Никто не
разорился. Меня не бросили на вокзале с чемоданом. Муж просто забыл мой день рождения.
Но иногда именно такие маленькие вещи и ломают что-то внутри окончательно.
Потому что за ними стоит не дата. А место человека в твоей жизни.
Он увидел мое лицо и только тогда понял.
— Алла…
Я не закричала. Не заплакала. Не устроила сцену.
Просто посмотрела на него и сказала:
— Ты изменился, Игорь. И я больше не хочу делать вид, что этого не замечаю.
Никогда не забуду, как он замер.
Как будто его ударили. Как будто эти слова он не ожидал услышать именно от меня.
Он что-то говорил. Извинялся. Объяснял. Пытался обнять. Кажется, даже просил дать ему еще
шанс. Но я уже не слышала.
Потому что в тот вечер умерло не мое терпение.
Умерла моя уверенность, что для него я — нечто неоспоримо важное.
После этого между нами будто опустилось стекло.
Мы еще жили вместе. Спали в одной постели. Ездили к друзьям, улыбались на праздниках,
покупали продукты, обсуждали прививки для Карины, платили счета, строили дом, выбирали
плитку в ванную, копили на отпуск, решали миллион повседневных задач.
Но душой я начала отходить.
Медленно. Почти незаметно. Даже для самой себя.
Я перестала рассказывать ему главное. Перестала ждать. Перестала готовить сюрпризы.
Перестала подходить первой, если он молчал. Перестала верить, что разговор может что-то
изменить.
Женщина не уходит в один день.
Сначала она уходит из разговоров.
Потом — из ожиданий.
Потом — из прикосновений.
Потом остается только тело, функция, тень.
Я еще долго оставалась в доме.
Но из любви я вышла уже тогда.
Или мне так казалось.
Наша первая квартира была такой крошечной, что, если открыть дверь в ванную слишком резко,
она ударялась о кухонный стол.
Плита работала через раз. Подоконник зимой промерзал так, что утром на стекле появлялись
ледяные узоры, как в старых детских книжках. Холодильник гудел по ночам с таким трагическим
надрывом, будто лично страдал от нашего финансового положения. Соседи сверху постоянно
что-то сверлили, а соседи снизу дрались так регулярно, что я научилась определять, кто
именно швырнул табуретку, по звуку падения.
Это было ужасное жилье.