— Хорошо, — услышала я собственный голос, словно со стороны, словно говорила не я, а кто-то другой. — Но только на час.
Пальцы сами набрали сообщение: «Задерживаюсь на работе. Экстренная консультация. Буду поздно». Ложь сорвалась с пальцев пугающе легко, будто я лгала всю жизнь. Может, так и было? Может, я лгала себе каждый день, убеждая, что всё в порядке?
Ответ пришёл почти мгновенно: «Понял. Меня тоже вызвали на срочное совещание, вернусь поздно. Дети дома».
Оба заняты. Оба живём в параллельных мирах, где нет друг для друга места. Где вообще нет «нас» — только два человека, которые когда-то делили постель и мечты, а теперь делят только обязанности и молчание.
Лена просияла, как ребёнок, получивший долгожданную игрушку, и я поняла — этот час изменит всё. Иногда достаточно одного часа, чтобы жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов. Иногда одного взгляда, одного слова, одного решения.
***
Выставка открылась в небольшой галерее на Остоженке, в старинном особняке с высокими потолками и скрипучим паркетом. Чёрно-белые фотографии висели на стенах, словно окна в чужие души. Лица незнакомых людей, но каждое рассказывало свою историю — историю боли, любви, надежды. Старик с газетой на лавочке, морщины которого хранили память о войне. Девочка с воздушным шариком, глаза которой светились такой чистой радостью, что хотелось плакать. Влюблённая пара под дождём, и капли на стекле размывали их силуэты, делая любовь призрачной, неуловимой.
— Смотри, — Лена замерла у одной из фотографий, и голос её дрогнул. — Это же хирург — прямо как ты.
Я подошла ближе, и сердце ёкнуло, словно споткнулось о собственный ритм. Женщина в белом халате стояла у окна операционной, и свет падал на её лицо так, что было видно каждую морщинку усталости, каждую складку сосредоточенности, каждую тень под глазами. Красивая… но словно выжатая. Словно жизнь высосала из неё всё живое, оставив только профессиональную маску.
Неужели это я? Неужели и во мне люди видят только эту пустоту, эту выхолощенность? Неужели я превратилась в призрак самой себя?
— Добрый вечер, — чей-то голос заставил меня вздрогнуть и обернуться, как будто меня поймали на краже.
Позади нас стоял сам автор фотографий Андрей Петров. Он оказался совсем не таким, как я представляла. Моложе — тридцать пять, может, сорок. Тёмные волосы с благородной сединой на висках, внимательные серые глаза, которые смотрели не мимо, а прямо в душу. Руки фотографа — сильные, с длинными пальцами.
— Здравствуйте, — выдохнула я, и почему-то голос прозвучал хрипло, словно я не говорила целый день.