Нет. Желудок скрутило от ужаса. Это не свобода. Это смерть. Медленная, мучительная и позорная.
Слово сорвалось с губ и упало между нами, как последний гвоздь в крышку гроба моей свободы. Звук получился хриплый, надломленный.
— Хорошо.
Ольга улыбнулась. Победно. Как кошка, поймавшая не просто мышь, а целую семью мышей. Её улыбка была триумфом хищника, который долго выслеживал добычу и, наконец, загнал её в угол.
— Умница, — промурлыкала она, проведя пальцем по моей щеке. Прикосновение было нежным, но я чувствовал в нём холод металла. — Я знала, что ты со мной согласишься.
Конечно, знала. Она знала это раньше, чем я сам. Понял, что попался в ловушку, которую сам же и помог расставить. Понял, что Влада была права — я действительно слабак. Только теперь я был слабаком с новыми цепями на руках и ногах. Золотыми цепями, правда, но от этого не менее тяжёлыми.
Я завёл машину. Двигатель зарычал, словно зверь в клетке. Понимаю его чувства. В зеркале заднего вида мелькнуло здание суда — символ моего поражения, памятник моей глупости. А впереди была новая жизнь, которая обещала быть ещё более удушающей, чем предыдущая. Из огня да в полымя, как говорится.
Ольга положила руку мне на колено. Собственнически. Как хозяйка клала руку на свою вещь. На своего породистого пса, который теперь будет приносить тапочки и выполнять команды.
— Всё будет хорошо, — сказала она, и в её голосе слышалась уверенность человека, который держит все козыри. — Я уверена, отец поможет. Вот увидишь.
Да, я увижу. Увижу, как буду танцевать под её дудку до конца своих дней. Как буду улыбаться тестю и благодарить за подачки. Как буду забывать собственное имя, превращаясь в придаток к её амбициям.
Но пока что я ещё был Кириллом. Пока что я ещё помнил, кем был. И может быть — только может быть — у меня ещё был шанс переиграть эту партию. Хотя кого я обманывал? Партия была окончена. Мат в два хода. Игра закончена, занавес опущен, актёры расходятся по домам.
Влада
Свобода оказалась тяжелее цепей.
Я стояла в пустом доме — в этом музее собственного счастья — и мне казалось, что я растворяюсь в этих стенах. Дом хранил отпечатки детского смеха, запах блинов по воскресеньям, эхо поцелуев на ночь. Теперь он молчал, как свидетель на суде, который дал показания и смылся, оставив меня наедине с приговором.
Победа. Полная и безоговорочная. Дом, дети, алименты. Всё моё.
Ирония судьбы — получить всё и понять, что это больше не нужно.
Дети некоторое время носились по комнатам. Но уже спустя час Катя забаррикадировалась в своей комнате с телефоном. Марк катался по коридору на самокате, и звук колёсиков по паркету резал слух, как скрежет мела по доске.