— Тогда почему ты выглядишь так, будто проиграла?
Потому что победа над собственной жизнью — это чёртов оксюморон. Потому что я чувствую себя разбитой вдребезги, несмотря на все выигранные баталии.
— Не хочу об этом. — Я отстранилась, пряча глаза. — Лучше покажи свои работы. Хочу увидеть что-то красивое. Что-то настоящее.
Он провёл меня в студию — святая святых его мира. Стены дышали чёрно-белыми историями: портреты с обнажёнными душами, городские пейзажи, пропитанные одиночеством, мгновения, выхваченные из потока времени и заключённые в рамки.
Я медленно обходила комнату, впитывая его взгляд на мир. И вдруг замерла.
На стене висела фотография женщины в чёрном платье. Она стояла спиной к камере, но профиль угадывался. В изгибе плеч читалась такая тоска, такая безысходная красота, что воздух застрял в горле.
Это была я. На той первой выставке, где мы познакомились.
— Андрей… — Голос дрогнул. — Когда ты успел меня сфотографировать?
— Я не планировал её показывать. — Он подошёл сзади, и внезапно всё пространство сузилось до размеров почтовой марки, оставив только нас двоих. Его дыхание коснулось моей шеи — горячее, неровное. — Ты тогда стояла и смотрела на фотографии так, словно искала в них выход из лабиринта. А я смотрел на тебя и понимал, что хочу быть этим выходом.
Мурашки побежали по коже волнами.
— Я и искала.
Слова вырвались сами собой.
— Нашла?
Я обернулась. Он стоял так близко, что между нами помещался только воздух и километры недосказанности. В его глазах плясали золотистые искорки — как солнечные блики на воде.
— Не знаю. — Пауза. Вдох. Прыжок в пропасть. — Кажется, да.
Его руки легли мне на плечи — осторожно, словно я была из хрусталя. Давая шанс отстраниться, сбежать, вернуться в привычную рутину одиночества.
Но кто сказал, что мне нужна была безопасность?
Я не отстранилась.
— Влада… — В его голосе звучали сразу предупреждение и мольба.
— Тише.
Я встала на цыпочки и поцеловала его. Сначала несмело, потом смелее, отдаваясь этому чувству полностью, без остатка.
Он ответил с такой страстью, что у меня подкосились ноги. Притянул к себе так сильно, словно боялся, что я растворюсь, как мираж в пустыне. Его поцелуй был не таким, как у Кирилла. Тот всегда был собственническим, помечающим. Поцелуй Андрея был… жаждущим. Он не брал, а просил. И я готова была отдать.
Мы целовались, как люди, измученные жаждой, которые наконец-то добрались до источника. Жадно, отчаянно, словно воздух закончился, и мы делили последний глоток кислорода. Его руки запутались в моих волосах, мои сжимали его футболку, чувствуя под тканью напряжённые мышцы.