Иногда я ловлю себя на мысли, что однажды хотела бы встретить человека, который станет для меня такой же опорой, какой отец был для неё.
Мама говорила, что кулон перейдёт ко мне — как к первой дочери. Тогда я не придала этим словам значения. Сейчас понимаю: это был не просто символ. Это была часть её прошлого — скрытого, нерассказанного, унесённого вместе с ней. И вместе с ней исчезло всё знание о нём.
Я пыталась найти информацию о гербе в архивных сетях, но безрезультатно. Мне не встретилось ничего похожего — ни самих символов, ни даже косвенных упоминаний.
Я никогда не знала своих родственников. Позже, анализируя прошлое, я поняла, насколько это было странно. Но тогда, пока родители были рядом, я не задавала лишних вопросов. Нам было достаточно друг друга.
После их смерти меня перевели в государственный воспитательный сектор — место, где эмоциональная уязвимость мгновенно превращалась в слабость. Там не учили жить — там учили приспосабливаться, молчать и выживать.
Отец всегда говорил, что первым проявлять агрессию недопустимо. Но если кто-то нарушает твои границы, отвечать нужно без колебаний. Я хорошо усвоила этот принцип. Со временем окружающие начали держаться от меня на расстоянии, и меня это вполне устраивало. В подобных системах каждый существовал сам по себе, и я слишком рано приняла эту реальность.
Когда я покинула воспитательный сектор, мне было восемнадцать. Единственным, что осталось мне после родителей, был дом, в котором прошло моё детство.
Я решила его продать.
Это решение далось тяжело, но я понимала: дом не может заменить будущее. Остаться в нём значило и дальше жить среди осколков прошлого, так и не находя в себе сил идти вперёд.
Дом продали быстро. Он находился в престижном районе, а обстановка, несмотря на устаревший стиль, отличалась качеством и хорошо сохранилась. Вырученных средств хватило на небольшую квартиру в спокойном жилом секторе, полное медицинское образование и базовую финансовую стабильность на время учёбы.
Во время учёбы я работала в институтской библиотеке. Платили там немного, но эта работа давала мне главное — доступ к знаниям, в том числе к закрытым архивным секциям, куда обычно допускались только преподаватели и сотрудники. Всё свободное время я проводила среди медицинских изданий и архивных материалов.
Я выбрала профессию отца и до сих пор считаю это решение одним из самых важных в своей жизни.
Сегодня я — архитектор нейрокардиохирургии, врач высшей категории. Я работаю там, где на грани оказываются сразу мозг и сердце: восстанавливаю нейронные связи, возвращаю стабильность работе мозга, устраняю сбои сердечного ритма и, если требуется, останавливаю сердце, чтобы затем безопасно запустить его снова.