Я прислонился спиной к прохладному дереву, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Дрожь шла изнутри — не от страха, нет. От бессильной ярости, накипевшей, как токсичный шлак.
— Мудаки… — выдохнул я сквозь зубы, глядя в потолок коридора, на котором я так и не нашел ответов о смысле жизни. — Все вы — высокомерные, бессердечные му-да-ки.
Им плевать. Плевать на разорванную Землю, на изолированные народы, на страх в глазах детей, которые никогда не видели ничего дальше границ своей Пустоши. Плевать на боль, на смерть, на отчаяние. Для них это просто… фон. Шум за окном их вечной, самовлюбленной возни. Все, что их волнует — чей кусок пирога будет жирнее, когда я, жалкий смертный, залатаю дыры, которые они, возможно, и прорвали сами своими бесконечными разборками.
Мысль эта была горькой, как полынь, и такой же обжигающей. Я был для них всего лишь инструментом. Удобным, внезапно нашедшимся ключиком к заветной силе. Не героем. Не спасителем. Инвестицией. Как скот на откорме. «Заботились» — чтобы потом выпотрошить.
Воздух в коттедже вдруг показался спертым, пропитанным запахом старых книг, пыли и… собственной беспомощности. Мне нужно было срочно выйти. На воздух. На свет. На что-то настоящее.
Я решительно толкнул тяжелую входную дверь и шагнул во двор. И… вдохнул полной грудью.
Раннее осеннее утро встретило меня как благословение. Воздух, чистый и прохладный, пахнул влажной землей, опавшей листвой и дымком отдаленного костра. Небо на востоке было цвета размытой акварели — бледно-розовое, золотистое, переходящее в пронзительную лазурь. Роса серебрилась на пожухлой траве, на паутинках, растянутых между ветвями старых берез. Где-то высоко звенела трель жаворонка, уже невидимая в набирающем силу солнечном свете. Легкий, едва ощутимый ветерок ласкал мое лицо, смывая остатки божественной скверны и нервной дрожи. Тишина. Не мертвая, а живая, наполненная шелестом листьев, последним стрекотом сверчков и этим далеким птичьим зовом.
Здесь все было настоящее. Простое. Чистое. Не измаранное божественным эгоизмом.
У стены дома стояло массивное плетеное кресло, которое всем своим видом просто умоляло о встрече с моим задом. Я смахнул с сиденья влагу рукавом и опустился в него. Скрип лозы показался удивительно земным, успокаивающим звуком. Я закрыл глаза, расслабился, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Пение птицы. Ветер. Дыхание Земли.
Но спокойствие это было обманчивым. Под ним клокотал вопрос, требовавший ответа. Что со мной? Что именно сделала Купель Мораны? Почему серая магия, моя верная, как старая саперная лопатка, инструментальная и универсальная магия почти ушла, заместившись этой… ледяной пустотой?