— Брым жмых бых поддых! — отвечает ему другой голос.
Громкие голоса больно отдаются в отсохших перепонках. Сколько лет я не слышал?..
— Ох, замолкните.
С трудом сажусь, скрипя костями. Окунуть меня головой в кислотную яму! Похоже, я только что порвал несколько атрофированных мышц и связок, и теперь тело слушается меня лишь частично. Этого не должно было случиться. Я должен был остаться в идеальном состоянии ещё тысячи лет. Странно…
Чтобы не свалиться с ног, опять заимствую эфир из источника. Временная мера — и полноценного исцеления не заменяет. Срочно нужен лекарь или хотя бы пополнить источник.
Рассматриваю двух особей мужского пола. Они бьются о камень, где только что был выход, в ужасе поглядывая на меня. И ведь даже не замечают, что в стене неподалёку образовалась трещина из-за ветхости погребальни. Я бы на их месте нырнул туда.
— Эй, рабы, вы меня понимаете? Знаете науаское наречье?
— Бахл вахл трахл!
— Похоже, нет.
И, похоже, они не рабы. Говор, одежда. Они — чужаки. Их здесь быть не должно.
Надрывая сухожилия, вылезаю из саркофага. М-да. Не таким должно было быть пробуждение Великого Изаэля. Ни тебе приветственных речей потомков Кота или Пума. Ни почестей, ни ковровой дорожки, усыпанной лепестками цветов.
Чужак, что помладше, видимо, считает, что сейчас я его сожру. Причем живьем, высасывая костный мозг и зловеще почавкивая. Он орёт как мартышка со стрелой в заднице, но вот разворачивается, падает мне в ноги, прикладывается к ним лбом.
Надо же… По крайней мере в этой эпохе знают, в какой позе положено находиться рядом с Азаэлем. Хотя парнишка некомпетентен и нахален. Лишь посвящённые жрецы имели честь касаться моих ног.
— Нэ убиватэ нас, о великий! Мы тупцы!
О! Всё-таки они немного знают мой язык.
— Тупцы? Что ты мямлишь? Говори чётче.
— Простит-э, о великий. Язык тяжёлый, дрэвний, ара.
Древний? Науаское наречье стало вдруг древним языком? Плохо дело. Очень плохо.
Тот, что постарше, пытается отодвинуть массивный камень, перекрывший выход. Ого, мне показалось, или у него на мгновение это даже получается? Морщусь, обращаюсь к молодому.
— Скажи ему остановиться, иначе подвешу его за лодыжки.
— Слушаэсь, о великий! Ибн хубн мубн, прэбн писецэн висецэн!
Старик не слышит, продолжает хвататься за камень с поразительным упорством.
— Что ж…
Щёлкаю суставом здорового мизинца и отправляю его в сон. О, а этот палец не сломался.
Что поделать, щёлкать суставами — моя привычка сотен лет. Я всегда создаю плетения, сопровождая это хрустом пальцев. Начинаю с мизинцев — самое слабое плетение. А уж если я накладываю указательный палец на большой — молитесь всем богам мира. Забавно, что многие при мне держали голову опущенной. Зная мой непредсказуемый характер, они предпочитали смотреть на пальцы, а не в глаза.