Засекина коротко усмехнулась краем рта. За её шутками пряталось то же, что у меня за молчанием, и я это видел. Пальцы её лежали на краю люльки, пристёгнутой к сиденью, и нет-нет да касались пелёнки, проверяя, на месте ли сын, будто он мог куда-то деться за минувшую минуту. Поездку эту она и ждала, и боялась, и ни за что не созналась бы в страхе даже под пыткой.
Год назад, на собственной свадьбе, она впервые услышала от тётки, что выжила не совсем одна, и с тех пор разговоры по магофону да письма понемногу подтачивали лёд, который Засекина намораживала десять лет. Подточить подточили, растопить не сумели. Общение с живым человеком давалось ей куда тяжелее голоса в магофоне, и это она понимала.
Особняк Волконских стоял в пригороде Тулы, приземистый и кряжистый, без столичной вычурности. Дом людей, которые куют сталь и не нуждаются в том, чтобы доказывать это колоннами. У крыльца нас ждали двое.
Графиню Евгению я узнал с первого взгляда, по тем же медным волосам, что и год назад в ризнице, только теперь тронутым сединой у висков. Рядом стоял Тимофей, ростом чуть ниже сестры, с теми же заострёнными чертами и прямым взглядом, что запомнились мне со свадьбы. Оба смотрели на машину так, словно от того, кто выйдет первым и с каким лицом, зависело больше, чем они готовы были показать.
Первым выбрался я и подал Ярославе руку. Она опёрлась скорее для виду, чем по нужде, и на миг застыла, выпрямив спину и вскинув подбородок. Бешеная Волчица у ворот чужой крепости. Когда мы достали сына, уверенная осанка Евгении дрогнула, потому что та глядела уже не на племянницу, а на свёрток в моих руках, и её лицо, отлитое будто из тульской стали, дало слабину, на какую сталь не способна.
— Здравствуй, Яся, — сказала графиня.
И прибавила тише:
— Господи, до чего ты похожа на Лизу, когда стоишь вот так, на свету.
Ярослава рядом на миг перестала дышать, я это почувствовал. Никто, кроме этой женщины, не мог сказать ей такого. Я вернул жене престол, дал войско и собственное имя, а вот сказать, на кого она похожа, был не в силах, потому что матери её не знал. Эти двое знали. Вот это и было главным.
— Здравствуй, тётя, — отозвалась Ярослава ровным голосом.
Слишком ровным. Так говорят, когда боятся, что голос подведёт.
В доме пахло деревом, воском и чем-то печёным, и этот запах подействовал на неё сильнее всех слов, сказанных на крыльце. Супруга застыла на пороге гостиной, повела ноздрями, и я заметил, как дрогнули её губы.
— Яблочный, — пояснила Евгения, перехватив её взгляд. — Ты говорила по магофону, что не помнишь, как мать его пекла. А я помню. Подумала, вдруг и тебе придётся по душе.