Боярин Авксентий Мамонтович Шубин допил третью чашку чая, ошпарил нёбо и выругался, сплюнув на блюдце. Чай был паршивый, купленный по случаю на суздальском рынке, потому что привозной китайский в жестяных банках с драконами, к которому помещик притерпелся за всю жизнь, подорожал вдвое за последние полгода. Виноват в этом был, само собой, дрянной князь Платонов.
Грузно поднявшись из-за стола, Шубин отодвинул стул, и тот жалобно скрипнул. Камзол тёмно-зелёного бархата, оставшийся от покойного батюшки, сидел на нём как седло на корове: батюшка был сухощав, жилист, носил эту вещь с достоинством человека, знающего, что фамилия Шубиных записана в Бархатной книге ещё при царе Горохе. Сын раздался вширь, камзол разъехался на пузе, обнажая подкладку, которую горничная дважды перешивала.
Авксентий Мамонтович подошёл к окну. За стеклом лежала деревня Горюхино — сорок два двора, триста с лишним душ, его вотчина, первая из трёх. Избы стояли ровно, будто по линейке, потому что ещё дед расставил их в ряд, и с тех пор никто не посмел строиться криво. Мужики возились у колодца, бабы развешивали бельё, откуда-то тянуло навозом и берёзовым дымом. Всё как прежде, кроме одного: теперь ему, потомственному столбовому дворянину, хозяину трёх деревень с семью сотнями душ, кто-то из Владимира указывал, как жить.
Боярин стиснул кулаки и отвернулся.
При Тюфякине жилось славно. Яков Никонорович был, конечно, тряпка, каких поискать — рыхлый, нерешительный, вечно оглядывающийся на супругу, прежде чем открыть рот. Зато понимал главное: дворяне — опора трона, а трон стоит, покуда опора не шатается. Тюфякин не лез в дела помещиков, не присылал ревизоров, не заглядывал в чужие кошельки. Шубин платил положенное в казну, а что сверх того удавалось выжать из мужиков и проезжающих купцов — оставалось при нём, и никто глупых вопросов не задавал.
Застава на дороге между Горюхино и Березниками давала Авксентию Мамонтовичу от сорока до шестидесяти рублей серебром в месяц. Не бог весть какие деньги, если мерить московской меркой, но для суздальского помещика средней руки это означало разницу между достатком и прозябанием. Ставил он заставу ещё при батюшке: два мужика с ружьями и табличка «Проезд по дороге — алтын с телеги, пятак с кареты». Купцы ворчали, пытались объезжать по лесной колее, но колея размокала, телеги садились в грязь по ступицу, и купцы, выругавшись, возвращались. Крестьяне платили молча, как платили при батюшке и при дедушке, не задавая лишних вопросов.