— Ты рассказывала про этот пирог ещё в ризнице, — тихо ответила Ярослава. — Одно дело — слышать про него, другое — стоять и нюхать. Я ведь и запах её помню. Она пахла…
— Полевыми цветами, — договорила за неё тётка. — Летом вплетала их в волосы. Отец ворчал, что княгине не пристало бродить по лугам, как крестьянке. Она всё равно бродила.
Ярослава молчала. Я положил ладонь ей на поясницу, ничего не говоря, просто чтобы знала, что я рядом. Она не отстранилась.
Тимофей всё это время держался у окна, в стороне, и заговорил только теперь, ровным негромким голосом, в котором не было сестринского тепла, но не было и холода.
— Мы рады, что вы доехали. Одно дело разговор по магофону, и совсем другое — приехать в дом, и я понимаю, чего это стоило, — он смотрел на племянницу прямо, не пряча глаз. — Понимаю и почему ты могла вовсе не приехать. Если ты переступила порог только ради приличия, это всё равно больше, чем мы заслужили.
Вот это я уважал. Человек не лебезил, не каялся за прошлое, которого не выбирал, не размазывал вину по столу. Сказал как есть и умолк. По таким коротким фразам я читаю людей быстрее, чем по долгим речам.
— Я приехала не ради приличия, дядя, — сказала Ярослава.
И, помедлив, договорила:
— Я приехала, потому что у меня сын. И не хочу, чтобы он рос, как росла я, веря, что нет у него на свете никого, кроме него самого.
Она рубанула напрямик, как привыкла, и ранило это её, а не их: она наконец выпустила наружу то, что носила в себе десять лет. Евгения качнулась было к ней и остановилась, не зная, дозволено ли. Между ними лежал год осторожной близости через магофон, когда легче открыться голосу в трубке, чем человеку, до которого можно дотянуться рукой.
Я рассудил, что хватит стоять над пропастью, и сделал то, что умею: шагнул первым.
— Михаил Прохорович, — объявил я, приподняв свёрток, чтобы все разглядели сына. — Ваш племянник. И, к слову, самый горластый человек во Владимирском княжестве. Перекричать его пока не удавалось никому, мне в том числе.
Лёд тронулся. Евгения рассмеялась, протянула руки и глянула на племянницу, без слов спрашивая разрешения. Ярослава кивнула. Я передал сына тётке, и графиня приняла его привычно и бережно, как берут младенца руки, что уже держали чужое дитя.
— Тяжёлый, — одобрила она. — Крепкий. Лиза младенцем была точно такая же, Яся.
Михаил, разбуженный, не заплакал. Уставившись на чужое лицо ещё мутными со сна глазами, он вдруг ухватил Евгению за выбившийся из причёски локон, крепко, не желая отпускать. И тут Ярослава засмеялась, наконец по-настоящему, не сдерживаясь, и от этого смеха с неё осыпались остатки брони, в которой она приехала.