На экране высветилось имя сестры.
Виктория.
Ирина схватила телефон так резко, что ноготь скользнул по стеклу.
— Вика?
Несколько секунд в трубке было слышно только дыхание. Слишком частое. Слишком близкое к плачу.
— Ира, — голос Виктории сорвался на первом же слоге. — Ира, где ты?
Ирина закрыла глаза.
За спиной в комнате сидел Максим. Она чувствовала его присутствие кожей, даже не оборачиваясь. Он не шевелился, не говорил, но от этого молчание становилось тяжелее. Как будто он тоже слушал, хотя не мог слышать каждое слово.
— Я здесь, — сказала Ирина мягко. — Я на связи. Что случилось?
— Меня увезли.
Сердце пропустило удар.
— Куда?
— Я не знаю. В какую-то квартиру. Здесь… тут нормальная квартира, не подвал, не что-то такое, но меня не выпускают. У двери двое мужчин. Они сказали, что это для моей безопасности. Ира, почему для моей безопасности меня заперли?
Ирина сжала свободную руку в кулак. Ногти впились в ладонь.
— Они не заперли тебя. Они охраняют.
Слова прозвучали чужими. Гладкими. Лживыми.
— От кого? — Виктория всхлипнула. — От кого, Ира? Я спрашивала, мне ничего не говорят. Один вообще делает вид, что меня не слышит. Второй сказал ждать твоего звонка. Я звоню тебе, а ты… ты говоришь так, будто это нормально.
— Вика, послушай меня.
— Нет, ты послушай! — в голосе сестры вдруг прорезалась злость, детская и отчаянная. — Мама не отвечает. Отец тоже. Дома никого нет. Мне сказали не пользоваться интернетом, не открывать окна и не разговаривать с соседями, если услышу кого-то за дверью. Это что вообще такое?
Ирина повернулась к стеклу лбом. Холод прошел через кожу, но не отрезвил.
Она не могла сказать правду.
Не могла сказать: потому что наш отец годами продавал чужие жизни за должность, покой и ощущение власти. Потому что люди, которым он служил, теперь считают нас частью долга. Потому что я вошла в их дом сама и предложила себя как цену за твою безопасность.
Не могла.
Виктория была еще слишком живая для этой правды.
— Вика, все под контролем, — произнесла Ирина.
В комнате за спиной что-то тихо скрипнуло. Возможно, Максим повернул голову.
— Не ври мне.
Два слова. Маленькие. Ровные.
И от них у Ирины перехватило горло.
— Я не вру.
— Врешь. Ты всегда так говоришь, когда врешь. Медленно. Как будто выбираешь слова не для меня, а для кого-то еще.
Ирина зажмурилась сильнее.
Виктория была младше на шесть лет, но в такие моменты казалось, что она видит слишком много. В детстве она точно так же вычисляла, когда Ирина пыталась спрятать от нее ссору родителей, плохие новости или собственную боль. Стоило только Ирине сделать голос мягче обычного, Вика сразу понимала: что-то сломалось.