Дом встретил меня тишиной и темнотой. Петра не было. Его ботинки так и не появились в прихожей, хотя было уже за полночь. «В ночь на Панораму», — вспомнила я его слова.
Я прошла на кухню, не зажигая верхнего света. В бледном сиянии уличных фонарей моя идеально чистая кухня казалась декорацией к фильму об одиночестве. Я открыла холодильник, посмотрела на кастрюлю с макаронами и закрыла обратно. Аппетита не было. Было странное чувство тошноты — психологической гангрены, которая начинала вонять.
Я прошла в нашу спальню. На комоде лежали его часы — старые, со сломанным ремешком. Пётр всегда забывал их, когда «спешил на объект». Я взяла их в руки. Тяжелые, пахнущие металлом и потом.
Почему я верила ему? Почему двадцать лет я принимала его простоту за надежность? Николай был прав — я «засохла». Я превратила свою жизнь в операционную, где всё должно быть предсказуемо. Пётр был моим наркозом. Он помогал не чувствовать, не задумываться, не требовать большего. Но теперь действие препарата заканчивалось.
Я решила прибраться — мой старый способ успокоиться. Я начала собирать его вещи, разбросанные на кресле. Рабочая куртка, джинсы… Я вытряхнула карманы перед стиркой.
На ладонь выпал сложенный листок. Чек.
Я расправила его. Ювелирный салон «Алмазный венец». Вчерашняя дата. «Кольцо из белого золота с сапфиром. Размер 16,5». Сумма — сто сорок восемь тысяч рублей.
Мои руки начали мелко дрожать. Сто сорок восемь тысяч. Почти та самая сумма, которую он сегодня просил у меня «на фурнитуру». Значит, он уже купил его. Заранее. На те деньги, которые, как я думала, он «откладывал на материалы».
У меня нет сапфиров. И размер мой — 17,5.
Я присела на край кровати, сжимая чек в кулаке. В голове всплыли слова Рафаэля: «Он кладет плитку, но не видит собора». Пётр не просто клал плитку. Он строил другую жизнь за мой счет. Пока я стояла у операционного стола, спасая чужих мужей, мой собственный покупал сапфиры шестнадцатого с половиной размера.
Утро в клинике всегда пахнет одинаково: смесью хлоргексидина, свежесваренного кофе из ординаторской и едва уловимого, металлического запаха страха, который источают пациенты перед обходом. Но сегодня этот привычный коктейль казался мне ядовитым.
Я смотрела на своё отражение в зеркале больничного туалета. Лицо — бледная маска, глаза — два холодных скальпеля. Я не спала ни минуты после того, как Пётр прокрался в нашу постель, принеся с собой запах чужой ванили. Мои руки были неподвижны, но внутри всё дрожало от той ледяной ярости, которую врачи обычно приберегают для безнадежных случаев.