Я не убрала руку. Это прикосновение было единственной связью с реальностью в этом стерильном мире. — Пётр считает, что я «сухарь». Что я не умею чувствовать. Он кричал там, в пыли, что я «замороженная».
Рафаэль усмехнулся, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Пётр — идиот. Он принял вашу чистоту за холод, а вашу силу — за бесчувственность. Он привык работать с грубым материалом, с бетоном и пластиком. Он не понимает, что золото не горит, оно просто плавится при очень высокой температуре.
Он сжал мои пальцы чуть сильнее. — Вы — золото, Ева. Чистое, редкое, благородное. А он просто пытался покрыть вас слоем дешевой затирки, чтобы вы не слишком ослепляли его своей ценностью.
Я посмотрела на наши сцепленные руки. Белый халат хирурга и загорелая рука архитектора. Сталь и камень. — Почему вы это делаете, Рафаэль? Почему вы лезете в мою жизнь? Вы ведь меня почти не знаете.
— Я знаю вас достаточно, — он подался вперед, и я почувствовала аромат его парфюма — сандал и старая бумага. — Когда вы оперировали меня, вы не просто зашивали сосуды. Вы передали мне часть своей воли к жизни. Я чувствовал её, когда приходил в себя. И я не могу позволить, чтобы эта воля была потрачена на человека, который даже не понимает, какое сокровище ему досталось.
Он замолчал на мгновение, а потом добавил тише: — И еще… мне нравится ломать стены. А вы возвели вокруг себя великолепную крепость. Мне просто захотелось посмотреть, что скрывается за её главными воротами.
— И что вы там увидели? — прошептала я.