— Е-ева? — его голос дал петуха. — Ты… ты что тут делаешь?
Я прошла в центр комнаты, медленно снимая перчатки. Мой взгляд скользнул по Юле — та сжалась, прикрывая рукой кольцо.
— Решила проверить объект, Пётр, — сказала я ровным, ледяным тоном. — Ты же говорил, тут аврал. А я вижу — полная релаксация. И окна… действительно, интересные. Самосборные? Из гаража?
— Ева, я всё объясню! — Пётр шагнул ко мне, выставив руки вперед, будто пытаясь защититься. — Это… это дочка заказчика. Юля. Мы просто… она зашла посмотреть проект…
— Пётр, не надо, — я подняла руку, прерывая его поток лжи. — Ты плохой архитектор. И еще более плохой лжец. Твой «Юлий Борисович» в коротких шортах очень мил, но у него на пальце кольцо, на которое я заработала, дежуря трое суток подряд в реанимации.
Юля, видя, что физической расправы не следует, внезапно окрысилась: — Ну и что?! Да, мы любим друг друга! А ты — сухарь! Ты его за человека не считала, только деньги свои в лицо совала! Ему ласка нужна, а не твои орхидеи!
Ночной город за стеклом внедорожника превратился в размытые полосы неонового света. Я вела машину, почти не глядя на дорогу — руки сами помнили каждый поворот, каждый светофор. Внутри меня стояла странная, пугающая тишина. Обычно после тяжелой операции, когда пациент уже переведен в реанимацию, наступает именно такое состояние: вакуум, в котором еще вибрирует эхо недавнего боя.
Я только что удалила из своей жизни инородное тело. Без анестезии. Без колебаний.
В голове всё еще прокручивался стоп-кадр: Пётр, стоящий в пыли недостроенной квартиры, и эта рыжая девчонка, судорожно прячущая руку с сапфиром. Мой «заземлитель» оказался обычным вором, укравшим у меня не только верность, но и время. Двадцать лет — огромный срок. В хирургии за это время успевают смениться поколения инструментов и методик. В жизни — за это время можно вырастить ребенка или построить империю. Я же строила иллюзию, пока мой муж разбирал её на запчасти.
Я не поехала домой. Там еще жил его запах — запах бетона и лжи. Теперь это было просто пространство, заполненное вещами, которые мне больше не принадлежали. Вместо этого я повернула к клинике. Только там, среди белых стен и мерного гула аппаратов, я чувствовала себя в безопасности. Там я была не обманутой женой, а богом со скальпелем.
Парковка у больницы была почти пуста. Я заглушила мотор и несколько минут просто сидела в темноте, глядя на свои руки на руле. Они были спокойны. Никакого тремора. Пётр всегда говорил, что я «замороженная». Что во мне нет «живого огня». Он просто не понимал, что мой огонь — это лазер, который режет, а не костер, на котором он привык жарить свои дешевые сосиски.