Развязал узлы. Холстина упала.
Вот они. Три черных змеи. Воронение тускло блеснуло под свинцовым небом, словно впитав в себя всю мрачность погоды.
Я взял первый штуцер. Холод металла обжег пальцы.
— Номер один, — прошептал я.
Николай подошел ближе. Он стоял на шаг позади, заложив руки за спину и смотрел на винтовку не отрываясь.
Я оттянул курок на предохранительный взвод. Щелк. Тульский механизм, перебранный нашими руками, работал как швейцарские часы. Открыл полку, проверил затравку. Чисто.
Заглянул в ствол, повернув его к свету. Нарезы. Семь спиральных дорожек, уходящих в темноту. Чистые, без пылинки.
Пора.
Ветер рвал полы кафтана, но мне было жарко. Жарко от адреналина и того липкого, животного страха, который накрывает любого инженера в момент первого пуска системы. Особенно если эта система — трубка с порохом, которую сейчас предстоит проверить на разрыв.
Я достал из подсумка мерку. Сегодня мы не экономили. Двойная навеска.
Николай, стоявший рядом, нахмурился, увидев, сколько «черного песка» я сыплю в ствол. Вернувшиеся унтер-офицеры, которые до этого давились смехом, перестали улыбаться. Они, может, и не знали баллистики, но понимали, что такое передоз пороха в казенной части. Это гарантированная смерть ствола. Или стрелка.
Я загнал пулю. С нажимом, чтобы села плотно, врезавшись юбкой в нарезы еще до выстрела. Газы должны работать на давление, а не свистеть в зазоры.
— Отойдите, — скомандовал я, не оборачиваясь.
Мы соорудили импровизированный станок. Две рогатины, вбитые в мерзлую землю, держали ложе. Приклад упирался в мешок с песком, чтобы отдача не швырнула винтовку в грязь.
Я привязал к спусковому крючку длинную бечевку. Грубая пенька, которой обычно перевязывают тюки с сеном, сейчас казалась мне нитью судьбы.
— Ваше Высочество, за бруствер, — мой голос лязгнул металлом. — Живо.
Николай не спорил. Он видел мое лицо. Он спрятался за нашими мешками с песком, выглядывая оттуда одним глазом. Бледный, губа закушена до белизны. Он понимал: сейчас решается, кто мы — гении или самоубийцы. Если ствол разорвет, осколки станут шрапнелью. Тульская сталь полетит во все стороны, и никакие молитвы не спасут.
Я отошел на десять шагов. Взял конец веревки в руку. Намотал на кулак.
Тишина на полигоне стала звенящей. Даже ветер, кажется, стих, чтобы не мешать.
— С Богом, — прошептал я.
И дернул.
БА-БАХ!
Звук был не хлесткий, как у обычного мушкета, а утробный и раскатистый. Облако грязно-белого дыма окутало рогатины. Винтовка дернулась в своем ложе, как припадочная, взрыла прикладом песок, подпрыгнула и замерла, окутанная гарью.