— Я делаю то, что должна сделать, — упрямо тряхнула я головой, отгоняя нахлынувший холод от её слов. — Надеюсь, скоро вернусь с хорошими вестями для всех нас.
Я твёрдо намеревалась поговорить с Гроном и буквально выпросить, выторговать у него условия для нас всех. Условия, которые были бы хоть немного человечнее этих. Не место молодым девушкам в сыром, гнилом подвале. Не дело, что вместо нормальной еды нам приносят вонючие помои, которые страшно даже пробовать. А о том, что творилось тут по вечерам, когда приходили надзиратели, я уже пыталась заикаться, но, кажется, пока результатов это не принесло. Достучаться до Грона с первого раза не получилось, его сердце казалось куском гранита. Оставалось лишь надеяться, что за мою уникальную услугу он не откажется удовлетворить мою просьбу.
На этот раз меня вели долго, через настоящий лабиринт. Каменные коридоры сворачивали в разные стороны, то сужаясь, то расширяясь. По дороге я даже умудрилась немного размять затекшие мышцы и окончательно проснуться от быстрой ходьбы.
Привели меня в большую, торжественную комнату, удивительно похожую на тот антикварный магазин, в котором я несколько раз бывала, когда навещала дядю в Олбине. Очень уж мне тогда нравился тот густой дух старины, что безраздельно царил в залах. Даже тонкая пыль на антикварных вещицах смотрелась там гармонично, идеально вписываясь в общую атмосферу ушедших веков. И пахло там как-то по-особенному — пыльным деревом, старой кожей и воском, словно каждая вещь бережно хранила запах того времени, откуда пришла к нам.
Вот и в этой комнате царил похожий, особенный дух власти и древности, который я уловила сразу. Вдоль стен стояло множество резных шкафчиков со всякой всячиной: свитками, сосудами, странными механизмами. Большинство предметов были мне совершенно не знакомы и выглядели таинственно. Но почти сразу я получила четкий ответ на свой невысказанный вопрос.
— Что это за гадость? — почувствовала я резкий прилив брезгливости, едва не переходящий в тошноту, когда разглядела на дне массивного сундука два невзрачных, сморщенных шарика, больше всего похожих на засохшую дикую сливу.
Они выглядели мертвыми и древними. Казалось, чтобы так беспощадно высохнуть, пролежать в этой темноте им пришлось бы не один десяток лет. Грон стоял совсем рядом, почти плечом к плечу со мной, и почему-то напряженно молчал, вглядываясь в содержимое. Выглядел он, мягко говоря, обескураженным — на его лице, обычно непроницаемом, проступила тень растерянности.
— Так что это такое? — снова спросила я Грона, не выдержав затянувшейся тишины.