— Никто ее на Лиговку не повез, — ровно произнес я, не отрывая взгляда от питейного заведения. — Взяли горяченькой и уволокли в ближайшее теплое место.
И сунул руку за борт пальто, нащупав рубчатую рукоять револьвера.
— Идем в кабак, — бросил я. — Навестим веселую компанию.
Тяжелая дверь поддалась с натужным скрипом. Я шагнул в тепло, Кот и Спица тенями скользнули следом.
Просторный общий зал встретил нас абсолютной пустотой. Столы сдвинуты к стенам, стулья перевернуты вверх ножками. За стойкой, вжимаясь спиной в полки со штофами, замер целовальник. Мужик судорожно комкал в руках грязное полотенце, не отрывая испуганного взгляда от массивных двустворчатых дверей в глубине помещения.
Оттуда доносилась дикая какофония. Прорывался многоголосый рев цыганского хора, надрывный перебор гитарных струн, звон разлетающейся вдребезги посуды и утробный мужской гогот. Гуляли с размахом.
— Назад, — бросил я, разворачиваясь к выходу.
Парни без звука выскочили обратно на мороз.
— Чего ждем-то Сень? — Спица передернул плечами.
— Оглядеться надо.
Мы обогнули бревенчатый сруб трактира, ноги вязли в свежих сугробах. Хозяйственный двор встретил нас темнотой и колючим ветром.
Свет лился только из трех высоких окон того самого отдельного кабинета. Стекла покрылись коркой льда, но жар натопленного помещения проплавил в морозных узорах небольшие влажные проплешины. Прямо под окнами громоздилась гора пустых бочек.
Я молча указал подбородком наверх. Кот в два прыжка взвился на бочку, цепляясь пальцами за край подоконника. Я взобрался следом, утвердившись на скользкой крышке. Спица, отдуваясь, пристроился справа.
Прильнув лицом к холодному стеклу, я заглянул внутрь.
Просторный кабинет заливал резкий свет, представшая перед нами картина была достойна филиала сумасшедшего дома. В центре зала бесновался цыганский хор. Мониста звенели, гитары рвали в клочья напевный мотив. Рядом, прикованный толстой цепью, переминался бурый медведь. Зверь ревел, мотая лобастой башкой в такт безумной пляске.
За сдвинутыми столами, уставленными хрусталем и блюдами, восседал хозяин банкета — тучный, багроволицый купец. Кумачовая шелковая рубаха его была расхристана на волосатой груди. Он раскачивался на венском стуле, оглашая кабинет утробным хохотом. Вокруг вились половые с белоснежными салфетками через руку, готовые вылизать сапоги самодуру за шуршащую ассигнацию, и пестрая стайка льстивых приживалок.
Толстосум зачерпнул из глубокой тарелки горсть серебра и швырнул под ноги жалкой шеренге людей у противоположной стены. Это оказалась уличная массовка, наловленная пьяной ватагой для потехи. Двое худых мужичков в куцых шинельках, бледный до синевы студент с разбитой губой, пара растрепанных баб.