Но фельдфебель, моментально преодолев болевой шок, попытался достать меня правой, однако я легко отскочил назад, и сказал с самой мерзкой улыбкой, на которую только был способен:
— Что, псина, бо–бо лапке?
Мертенс замер, прижимая сломанную руку к груди. Его лицо в полумраке казалось белым пятном, на котором черными дырами выделялись глаза. Я ждал, что он сдастся. Что боль согнет его волю.
Но я ошибся. Начался «второй раунд».
Мертенс выдохнул — длинно, шумно, как паровоз, — и снова двинулся на меня. Левую руку он прижимал к корпусу, но правая была по–прежнему оставалась боеспособной. Фельдфебель был зол, как черт, и эта злость придавала ему сил. Теперь он бил реже, но в каждый удар вкладывал всю свою ненависть. Он стал похож на загнанного в ловушку зверя, который огрызается до последнего. Правый прямой, правый боковой, правый снизу. Он пытался достать меня, пробить мою защиту, и ему это почти удалось — я не ожидал от него такой прыти — получил акцентированный удар снизу в челюсть, едва успев отдернуть голову в последний момент. Но перед глазами все–таки вспыхнули белые звездочки. «Второй раунд» «Доберман» выиграл «по очкам».
Я отступил к стене, разрывая дистанцию, чтобы отдышаться и оценить обстановку. С момента начала драки прошло, наверное, секунд пятнадцать–двадцать. Мертенс полностью утратил преимущество в отработанной боксерской технике — со сломанной рукой он уже не мог двигаться так же быстро, как раньше. К тому же при каждом ударе он терял равновесие.
Мне нужно было только немного успокоиться и поймать его при очередной атаке. Случай представился почти сразу — Мертенс сделал ложный замах правой, целя в голову, и тут же ударил ногой в корпус, решив, видимо, удивить меня. Но этот удар не стал для меня неожиданностью, я ушел в сторону, пропуская удар, и одновременно подсек его опорную ногу.
Падал Мертенс красиво, технично, стараясь сгруппироваться, выставить здоровую руку для амортизации, но лед снова сыграл на моей стороне — рука скользнула, и фельдфебель грохнулся навзничь со всей дури, приложившись об пол не только спиной, но и затылком.
Я мгновенно прыгнул на него сверху, целясь коленом в грудь. Раздался треск сломанных ребер, воздух с хрипом вырвался из его легких. Мертенс слабо махнул правой, пытаясь стряхнуть меня, но я перехватил его руку, выкручивая ее в локте. Новый треск — и вторая рука «Добермана» выгнулась под неестественным углом. Он закричал — громко, пронзительно, и этот крик эхом заметался между стен подворотни.
Чтобы заткнуть эту «сирену», я врезал ему ребром ладони по горлу, в точности по «науке» Гурама Петровича, вложив в удар всю ненависть, которая накопилась во мне с первых часов прибытия на оккупированную территорию. Мертенс захрипел, его глаза в полумраке широко распахнулись. Тело поганого фашиста выгнулось дугой, дернулось раз, другой, и замерло. Только ноги еще несколько секунд мелко вздрагивали, выбивая дробь по льду.