— Ну, русская свинья, — негромко произнес Мертенс. — Ты сам признаешься или снова придется тебя пытать?
Я промолчал, дожидаясь продолжения его тупого «наезда», одновременно готовясь к рукопашной и «сканируя» пространство вокруг: потолок низкий, всего на ладонь выше макушки, расстояние между стенами с облезлой штукатуркой — около двух метров, на полу — лед. Приемлемо…
— Думаешь, я поверил сказке, что ты стал нашим агентом? — злобно прошипел Мертенс, и его тонкие губы растянулись в улыбке, обнажив мелкие острые зубы. — Майор Вондерер, конечно, человек умный, но он совершил ошибку. Он поверил, что тебя можно перевербовать. Но я–то знаю правду.
Он сделал полшага вперед, и я почувствовал исходящий от него слабый запах мяты, словно фельдфебель жевал ментоловую жвачку.
— Я видел тебя в Смоленске, — сказал он, и его голос стал тихим, почти ласковым. — Я помню твои глаза, когда майор убил твою мать. В них была дикая ненависть. Такая не проходит. Ее нельзя вылечить, нельзя развеять уговорами или деньгами. Ты ненавидишь нас всем своим существом. И ты наверняка продолжаешь работать на Москву.
Я продолжал молча слушать его инсинуации, даже не изменившись в лице, и это взбесило обычно невозмутимого фельдфебеля еще больше.
— Майор Вондерер, похоже, закрывает на это глаза, — продолжал Мертенс. — У него есть какие–то свои причины. Но я честный солдат, и докажу, что ты двойной агент.
Он снова сделал шаг вперед, приблизившись почти вплотную. Я чувствовал его пахнущее мятой дыхание, чувствовал исходящую от него волну горячей злобы.
— Ты сам признаешься в своем предательстве, грязная русская свинья в немецком мундире! — прошептал он. — Или я сломаю тебя, как деревянную игрушку.
Я внимательно выслушал весь этот горячечный бред и нагло усмехнулся ему в лицо. Похоже, что кроме интуитивных домыслов, каких–либо доказательств моей работы на русскую разведку у Мертенса не было. Он отчаянно блефовал, ожидая, что я начну оправдываться, юлить, уверять, что он ошибается.
— Слушай внимательно, пёс шелудивый, — достаточно громко, с отчетливой глумливой интонацией, произнес я. — Сгинь с глаз моих, не хочу больше видеть твою мерзкую рожу! Вондерер говорил мне, что ты послушная собачка, но, видно, ошибся. Хозяин сказал тебе «сидеть», а ты продолжаешь задирать лапу и гадить. Завтра утром я расскажу майору о твоем самовольстве и он законопатит тебя на фронт, прямо под гусеницы русских танков. А теперь: брысь под лавку, мразь!
Лицо Мертенса дернулось. Он не ожидал такого откровенного хамства. И тогда он ударил. Быстро, без замаха, профессионально — кулаком в печень. Таким ударом он вырубил меня в Смоленске. Но тогда я был привязан к стулу, а сейчас свободен и готов к схватке.