Но я выдержал. Потому что знал: от того, как я подготовлюсь сейчас, зависит, сколько немцев я убью потом. И сколько наших ребят останутся в живых.
Я оторвался от окна, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. В голове сама собой начала выстраиваться картина — та, что я видел в сводках, в газетах, в разговорах с инструкторами. Обстановка на фронтах. То, что творилось сейчас, в первый день февраля сорок второго года.
Киев… Город держался, находясь в полуокружении. Его защитники были прижаты к Днепру, вели тяжёлые уличные бои, каждый дом, каждая улица превратились в крепость. Снабжение шло только через реку — под обстрелами, под бомбёжками, ценою невероятных усилий. Ситуация, как две капли воды, напоминала ту, что в моей истории произошла в Сталинграде.
Ленинград… До него немцы не дошли. Их остановили на Лужском рубеже. Город жил, работал, воевал, но не был в блокаде. Люди не умирали от голода сотнями тысяч. Дорога жизни была не нужна — потому что хватало обычных дорог, по которым шли поезда и грузовики.
Одесса… Тоже держалась в полуокружении. Тоже стояла насмерть. До Крыма немцы не дошли — уперлись в Днепр возле Херсона.
Центральное направление… После декабрьского прорыва Смоленск отбили. Теперь бои шли западнее него — возле Орши. Прорвавшаяся до Ярцево немецкая группировка хоть и была сильно потрёпана, но сумела выйти к своим. Потеряли большую часть бронетехники и артиллерии, но личный состав сохранили — почти та же история, что с Клейстом в сентябре на левом берегу Днепра.
Фронт сейчас проходил по линии: Великий Новгород — Витебск — Орша — Могилёв — Гомель — Чернигов — Киев — Черкассы — Кременчуг — Запорожье — Херсон.
Почему? Почему сложилась именно такая обстановка? В той истории, которую я знал по учебникам и мемуарам, всё было иначе. Киев пал. Ленинград попал в блокаду. Одесса была оставлена. Немцы стояли под Москвой.
А здесь — фронт застыл по Днепру. Не потому, что мы стали сильнее. Потому что немцам чуть–чуть не хватило сил. Немного здесь, немного там… Как в той старой песенке — не было гвоздя, подкова пропала, не было подковы, конь захромал, конь захромал — командир убит, командир убит — армия бежит.
И пару звеньев в этой цепочке разорвал я. Своими руками. Своим знанием. Своей ненавистью к этим тварям в серой форме.
Июнь сорок первого где–то под Ровно. Домик замученной фашистами обходчицы на переезде через железную дорогу. Я принял бой за эту хлипкую избушку, помог нашим прорваться и отсечь передовые немецкие части в Остроге. А накануне убил командира немецкой танковой дивизии. И этого хватило, чтобы фрицы потеряли темп, замешкались, а наши подтянули резервы и выстояли в первые, самые страшные дни.