Санитары переглянулись.
— А чего вы хотели, герр лейтенант?
— Сослуживца ищу! Лейтенанта Фрица Брауна. Может видели — он невысокий блондин, ранение в голову?
— Вроде бы видели такого, — санитары снова переглянулись. — Но у нас тут множество народа лежало, всех не упомнишь. Вам в канцелярии точно скажут. Подойдите через пару часиков.
— Увы, камрады, нет у меня этих часиков, — вздохнул я. — Скоро поезд, еду на фронт.
— Так у нас тут все так. Лежат, лежат, а потом — раз, и на восток! — с извинительной интонацией сказал санитар.
Я грустно кивнул, делая вид, что разглядываю фасад, на самом деле запоминая детали: главный вход, два боковых, окна подвала зарешечены, пожарная лестница с торца, запущенный садик за покосившимся штакетником. Петр подошел ближе, и, вертя в пальцах портсигар, небрежно спросил со своим швабским акцентом:
— А столовая у вас где?
— Так в подвале, герр унтер. Там и кухня, и все дела, — охотно ответил санитар. — Раненых много, наверху свободных помещений для столовой нет.
— Сигареткой не угостите? — спросил Петя. — А то еще вчера вечером закончились. Теперь вот мучаюсь.
Санитар протянул пачку «Юно». Валуев взял одну сигарету, прикурил от протянутой спички, с видимым наслаждением затянулся.
— Спасибо, камрады, спасли, можно сказать!
— Пойдем, Беккер, а то на поезд опоздаем! — сказал я. — Удачи вам, камрады!
— Удачи на фронте, герр лейтенант! — санитары внезапно вытянулись по стойке «смирно» и щелкнули каблуками.
Мы пошли к вокзалу — местность и особенности здания госпиталя, в котором мы, якобы, пролежали около месяца, мы запомнили — на случай расспросов в контрразведке.
До вокзала нужно было пройти через базарную площадь. Я ожидал хоть какого–нибудь оживления, но площадь была практически безлюдна. Базарный день, видимо, не сегодня. Торговые ряды — деревянные прилавки под навесами — стояли пустыми. Только в углу, у покосившегося сарая, плюгавый мужичонка в рваном заячьем треухе торговал мерзлой картошкой и квашеной капустой из бочки. К нему выстроилась очередь из пяти женщин в платках, молчаливых, как на похоронах.
Но не они заставили меня замедлить шаг — посреди площади, на высоких деревянных помостах, стояли виселицы. Много — почти десяток. И на каждой висели тела.
Мы подошли ближе. Ноги стали ватными, но я заставил себя идти ровно.
На груди у казненных болтались таблички из фанеры. С крупной надписью черной краской: «Jude». Несколько мужчин. Две женщины. И девушка.
Мужчины — раздетые до исподнего, босые, с синими промерзшими ступнями. На голове одного из них напялен черный котелок, привязанный веревкой к подбородку. Этот странный «перформанс» явно сделан уже после смерти повешенного, похоже, что с целью издевательства — в таком виде несчастный напоминал еврея с антисемитского плаката.